Книга Елизавета, у нас отмена!, страница 17 – Алексей Фирсов

При мысли об Антоне Ульрихе Маша ментально сплюнула. В Люберцах у неё был кошка Анфиса — существо своенравное, но хотя бы полезное (ловила мух и создавала уют). Антон Ульрих, принц Брауншвейгский, не ловил даже мух. Он был bad inventory. Бракованный товар, который занимал место на складе власти, не принося никакой прибыли, только убытки в виде репутации.

Историческая Анна Леопольдовна, судя по всему, мужа просто презирала и старалась не замечать. Но Маша знала: презирать товар — это путь к банкротству. Товар нужно либо утилизировать (что сейчас было невозможно), либо… провести ребрендинг. Воспитать. Заставить работать на прибыль конторы.

Едва Маша успела стянуть ненавистные перчатки, как дверь распахнулась, и в покои влетел Антон Ульрих. Он был бледен, и его парадный мундир сидел на нём как на корове седло (но дорогое, курляндское седло). Но главное — его губы. Они были капризно надуты, как у ребенка, которому не купили киндер-сюрприз в отделе сладостей.

— А-А-Анна! — закричал он с порога. Его немецкий акцент сегодня был особенно силен, а заикание превращало речь в пулеметную очередь. — Ч-Ч-что т-ты… что ты н-наделала в з-зале?! Остерман… Остерман м-мне… м-мне намекнул… Т-ты… т-ты хвалила М-М-Миниха! П-при… п-при людях Б-Б-Бирона!

Маша посмотрела на него как на просроченный йогурт, который внезапно заговорил. — И что? — спросила она ледяным тоном, который заставил Антона поперхнуться очередным «Б-Б-Бироном». — Пакет нужен? Или так поорешь и успокоишься?

Антон Ульрих замер. Такого тона от своей всегда апатичной, скучающей жены он не ожидал. — Н-н-но… Б-Б-Бирон… О-о-он м-может… о-о-он может нас… у-у-уничтожить! З-з-заговор! Это… это выглядит к-к-как заговор! О-о-он… о-о-он уже у-у-усилил к-к-караул! Мы… мы в л-л-ловушке, Анна!

«Боже, какой же он балласт», — ментально вздохнула Маша. — «Типичный клиент-complainer, который орет на кассе, зная, что за ним нет никакой силы, кроме закона о защите прав потребителей. У него недостача мозга, а он пытается качать права. У Бирона ЧОП, а этот губастый принц думает, что Остерман его спасет».

В «Пятерочке» Маша ненавидела таких клиентов, но знала, как с ними работать. Их нужно было… прессовать. Заставить замолчать и выполнять правила магазина. В Брауншвейгской династии сейчас были правила Маши из Люберец.

— Сядь, — приказала Маша. Не попросила, а именно приказала. Голос её, привыкший перекрикивать очередь в час пик, прозвучал как удар хлыста. — Сядь и замолчи. Не позорь секцию.

Антон Ульрих, ошарашенный, послушно сел на край кушетки, обитой золотой парчой. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, как у пойманной рыбы.

Маша подошла к нему вплотную. Даже в корсете она была выше его (или ей так казалось). Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти глупые, испуганные глаза принца-неудачника.

— Слушай меня внимательно, ты, bad inventory Брауншвейгский, — сказала она тихо, но каждое слово входило в него как штык. — Твой Бирон — это мошенник-менеджер, который обворовывает магазин. Мы с тобой — законные владельцы, которых он запер на складе. У него ЧОП, а у нас — только право подписи. Если мы будем сидеть тихо, он нас… «спишет» в утиль. В Сибирь. В Германию. Багажным вагоном. А Ванечку… Ванечку заберет себе.

При упоминании сына в глазах Антона мелькнуло что-то похожее на живую эмоцию, а не просто испуг за собственную шкуру. — Н-н-но Ванечка… О-о-он император!