Книга Гроза над Неаполем, страница 5 – Алексей Фирсов

— Граф Воронцов! Графиня Анна! Как я рад, что вы почтили нас своим присутствием в этот знаменательный вечер, — его голос звучал ровно и приветливо. — Что скажете о нашем герое? Неаполь может спать спокойно, пока адмирал Нельсон охраняет эти воды.

— Адмирал выглядит так, словно только что сошел со страниц античного эпоса, милорд, — тактично ответил Василий Петрович. — Как и ваша несравненная супруга.

Лорд Гамильтон повернул голову и долгим, задумчивым взглядом посмотрел на Эмму и Горацио, которые теперь о чем-то тихо переговаривались, совершенно забыв о гостях.

— Вы абсолютно правы, граф. Античный эпос, — сэр Уильям отпил шампанского. — Знаете, графиня Анна, многие в этом зале считают меня слепым глупцом или выжившим из ума стариком. Они шепчутся за нашими спинами. Но они ничего не понимают в искусстве.

Я вопросительно приподняла бровь, изо всех сил стараясь скрыть свое изумление. — В искусстве, милорд?

— Именно так, — лорд Гамильтон улыбнулся, и в его глазах мелькнула странная, пугающая мудрость человека, пресытившегося жизнью. — Посмотрите на них. Эмма — это живое воплощение Природы. Огонь, страсть, неукротимая стихия. А Нельсон... он подобен Везувию. В нем горит пламя, которое способно уничтожить флоты и сжечь его самого. Разве можно заковать Везувий в цепи этикета? Разве можно требовать от вулкана благопристойности?

Он вздохнул, глядя на свою жену не как на женщину, а как на самую ценную вазу в своей огромной антикварной коллекции.

— Я стар, графиня. Моя кровь остыла. Я могу дать Эмме титул, богатство, защиту и свое восхищение. Но дать ей ту бурю, в которой нуждается ее душа, может только он. И если для того, чтобы моя жена была счастлива, а лучший адмирал Британии имел стимул топить французские корабли, спасая нас всех, мне нужно сыграть роль complaisant husband... что ж, я сыграю ее с удовольствием. Это малая цена за то, чтобы каждый день видеть рядом с собой шедевр.

Я слушала его и чувствовала, как по спине пробегает легкий холодок. Мое сознание человека двадцать первого века категорически отказывалось принимать эту сюрреалистичную логику. В этом было что-то глубоко извращенное, гротескное, но в то же время — абсолютно, пугающе функциональное. Они создали свой собственный, закрытый мир на троих, где каждый получал то, что хотел, плюнув на мораль целой эпохи.

— Вы необычайно мудры, лорд Гамильтон, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как Василий Петрович предостерегающе сжимает мои пальцы.

Позже, когда мы сидели в нашей карете, возвращаясь на виллу по темным, пахнущим морем улицам Неаполя, я долго молчала. Тишину нарушал лишь мерный цокот копыт по брусчатке.

— О чем ты думаешь, Анна? — спросил граф, привлекая меня к себе и укрывая мои плечи теплым пледом.

— О том, в каком безумном мире мы живем, Василий, — тихо ответила я, положив голову ему на грудь. — Там, во Франции, во имя высоких идеалов Разума и Добродетели людям рубят головы тысячами. А здесь, в Неаполе, во имя страсти и искусства ломают все человеческие законы, превращая брак в какой-то античный театр. И все это воспринимается как должное.

Василий Петрович усмехнулся в темноте, поглаживая мои волосы.

— Восемнадцатый век заканчивается, душа моя. Он умирает в конвульсиях. Старые правила больше не работают, а новые еще не написаны. Каждый выживает и ищет счастье так, как умеет. Гамильтоны нашли свой способ. Уродливый для толпы, но спасительный для них самих.