Книга Графиня Воронцова, страница 48 – Алексей Фирсов

Василий Петрович, мягко улыбнувшись, забрал у меня смертоносную игрушку и бережно вернул её на бархат.

— И для них тоже, Аннушка. Нашему брату-дипломату в Европе иногда приходится отстаивать честь на рассвете. Но в нынешние смутные времена это больше для самозащиты. Мир стремительно сходит с ума, и доброе слово, подкрепленное парой версальских стволов, звучит куда убедительнее.

Я вспомнила нашу недавнюю встречу с венецианскими бандитами и мысленно согласилась с мужем. В восемнадцатом веке безопасность — это не полиция по вызову, а твоя собственная готовность стрелять на поражение.

— Научи меня их заряжать, — неожиданно для самой себя попросила я, глядя мужу прямо в глаза.

Василий Петрович заметно удивился. Его брови взлетели вверх, а в серых глазах промелькнуло мимолетное замешательство — светские дамы его эпохи обычно падали в обморок от одного вида пороха, предпочитая, чтобы их защищали мужчины. Но, вспомнив, с кем имеет дело, граф лишь понимающе усмехнулся.

— Что ж... похвальное стремление для графини. Слушай внимательно и запоминай, душа моя. Это может спасти тебе жизнь.

Он со сноровкой, которая показалась мне почти сверхъестественной, взял пороховницу. Вжик — отмеренная порция черного крупнозернистого пороха перекочевала в ствол. Из кожаного мешочка граф достал круглую свинцовую пулю, завернул ее в промасленный тканевый пластырь-кругляк и вставил в дуло. Перевернув шомпол, он парой резких, точных движений вогнал пулю до самого казенника. Замковая часть щелкнула, встав на предохранительный взвод. Василий Петрович сыпанул щепотку мелкого затравочного пороха на полку, закрыл огниво и взвел курок.

Вся процедура заняла у него от силы секунд двадцать. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Чистая геометрия и безупречный автоматизм.

— Это огромный опыт сказывается, — уважительно протянула я, под впечатлением от увиденного. — Мой внутренний хронометрист поражен. Вы делаете это быстрее, чем я успеваю сообразить.

Граф лишь загадочно улыбнулся, пряча оружие обратно в ящик.

— Настоящий опыт, Анна, нарабатывается не в тиши кабинетов.

Полноценный ответ на этот намек я получила чуть позже, уже за ужином. Мы сидели на открытой террасе нашей виллы. На столе в серебряных подсвечниках оплывали восковые свечи, их подрагивающие огоньки отражались в бокалах с терпким Кьянти. Из порта доносился ленивый шум прибоя, а прохладный вечерний ветер шевелил ветви бугенвиллий.

Василий Петрович сегодня был настроен на редкую для него откровенность. Размягченный хорошим вином и уютом итальянского вечера, он внезапно начал рассказывать о своей молодости — о тех временах, когда он еще не носил шелковых камзолов дипломата, а его плечи стягивал тяжелый суконный мундир.

— Опыт, говоришь?.. — негромко произнес он, крутя в пальцах хрустальную ножку бокала. — В пятидесятых годах, во время Семилетней войны, мне довелось командовать драгунским полком. Мы тогда знатно потрепали пруссаков под Гросс-Егерсдорфом и Цорндорфом. Знаешь, что такое кавалерийская рубка, Анна? Это когда вокруг тебя стоит сплошной, оглушительный рев, земля дрожит от тысяч копыт, а воздух становится серым и горьким от порохового дыма. Ты не видишь ничего дальше трех шагов. Только чужие палаши, летящие в твою сторону, и безумные глаза вражеских лошадей. В такой круговерти у тебя есть только один шанс выжить — успеть перезарядить пистолет в седле одной рукой, пока вторая держит поводья. Ошибся на полдюйма, просыпал порох мимо полки — и ты труп.