Книга Графиня Воронцова, страница 42 – Алексей Фирсов

— Я... я в полном порядке, Василий Петрович, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гордости и искреннего восхищения этим мужчиной. — Но, признаться, ваша трость — это лучшее произведение искусства, что я видела в Италии.

Граф довольно рассмеялся, его глаза весело блеснули под слоем пудры.

— Старая привычка, душа моя. В Европе нынче неспокойно, а хорошая сталь бережет кошелек лучше любого протокола. Любезный! — рявкнул он на гондольера, заставив того вздрогнуть. — Бери весло и вези нас к площади Сан-Марко самым коротким путем. И если я замечу, что лодка повернула не туда, моя трость снова захочет прогуляться.

Оставшуюся часть пути мы проделали в идеальной тишине, нарушаемой лишь яростными гребками насмерть перепуганного лодочника. Венеция показала свои зубы, но сталь Воронцова оказалась прочнее.

Глава 27. Римские фальшивки и вечный неаполитанский апофеоз

Но настоящим потрясением стал Рим.

Вечный город подавлял своим масштабом. Когда мы стояли на арене Колизея, глядя на прорастающую сквозь древние камни весеннюю траву, я физически ощутила, как беспощадно время.

— Подумайте только, Анна, — негромко произнес муж, опираясь на свою трость и оглядывая грандиозные руины. — Когда-то здесь решались судьбы мира, ревели трибуны и лилась кровь во славу императоров. А теперь мы с вами просто гуляем здесь после обеда. Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава.

— Именно поэтому нужно успевать жить здесь и сейчас, мой дорогой, — ответила я, беря его под руку. И мы отправились в Ватикан, где граф увлеченно торговался с местными антикварами, скупая мраморные бюсты и древние монеты для своей петербургской коллекции.

Рим конца XVIII века был странным гибридом великого прошлого и нищего, суеверного настоящего. Величественные руины античных храмов служили загонами для скота, а предприимчивые римляне сделали торговлю «древностями» главным источником дохода. И, разумеется, уровень мошенничества в этой сфере превосходил все мыслимые границы.

В одной из антикварных лавок близ Пантеона, которой заправлял слащавый синьор в потертом бархатном камзоле, нам попытались разыграть классическую партию. Узнав, что перед ним богатый русский вельможа, торговец с таинственным видом запер двери лавки и извлек из потайного ящика старинного шкафа бархатный мешочек.

— Ваше сиятельство... только для истинного ценителя, — зашептал итальянец, высыпая на сукно горсть потемневших от времени монет. — Уникальная находка! Землекопы откопали их вчера возле Аппиевой дороги. Золотые ауреусы времен императора Нерона и серебряные денарии Юлия Цезаря! Музеи Ватикана отдали бы за них тысячи скуди, но у меня проблемы с налогами святого престола...

Василий Петрович оживился, его глаза коллекционера загорелись. Он потянулся к монетам, но мой внутренний аналитик, вооруженный знаниями из эпохи цифровых технологий и макросъемки, сработал на упреждение. В прошлой жизни мой дядя увлекался нумизматикой, и я прекрасно помнила, как выглядят качественные фальшивки.

Я мягко перехватила руку мужа, аккуратно взяла одну из «серебряных» монет и поднесла её ближе к свету масляной лампы.

— Позвольте мне взглянуть первее, Василий Петрович, — промурлыкала я.

При ближайшем рассмотрении «античность» начала трещать по швам. Патина была искусственной — монеты явно травили в кислоте для придания возраста. Но главным проколом фальшивомонетчика был гурт — ребро монеты. На нем едва заметно угадывался след от современного литьевого шва, который умельцы восемнадцатого века забыли тщательно зашлифовать. Кроме того, профиль «Юлия Цезаря» имел подозрительно аккуратный, типично барочный нос, словно его чеканили не в древнем Риме, а в подвале соседней улицы на прошлой неделе.