Книга Графиня Воронцова, страница 115 – Алексей Фирсов

Его пальцы, рассеянно поглаживавшие мои волосы, замерли.

— Вы помните, Аннушка, наше первое утро на Миллионной улице? — тихо, с задумчивой хрипотцой в голосе спросил он. — Тот день, когда мы пили кофе с парижскими круассанами, и я признался вам, что я старый должник Матушки-Государыни?

Сонливость мгновенно слетела с меня. Я приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо. В неверном свете луны, падавшем сквозь окно, черты старого графа казались непривычно резкими, словно высеченными из мрамора.

— Помню, мой дорогой, — так же тихо ответила я. — Вы сказали, что она оказала вашему роду услугу, которую невозможно измерить золотом, и что ее просьба — для вас закон. Но вы никогда не вдавались в подробности.

Василий Петрович тяжело вздохнул. Он заложил руки за голову и устремил невидящий взгляд в темный потолок.

— Пришло время вам узнать эту тайну, душа моя. Вы моя жена, мой самый верный союзник, и между нами не должно оставаться закрытых дверей.

Он помолчал секунду, собираясь с силами, и произнес то, что долгие годы было скрыто за фасадом его безупречной дипломатической карьеры:

— Мой младший брат, Андрей... Он участвовал в заговоре Мировича.

Мой внутренний историк из двадцать первого века буквально содрогнулся. Заговор Мировича! Тысяча семьсот шестьдесят четвертый год. Отчаянная, безумная попытка поручика Василия Мировича освободить из Шлиссельбургской крепости свергнутого императора Ивана Антоновича. Попытка, закончившаяся кровью: стража убила узника, а сам Мирович сложил голову на эшафоте. Это было одно из самых страшных и табуированных событий 18 века в России.

— Об этом уже никто не помнит, — горько усмехнулся Василий Петрович, не замечая моего внутреннего потрясения. — Это имя стерто из светских бесед. Андрей был молод, горяч и непозволительно, преступно глуп. Он поверил в эти бредни о «законном государе». Когда бунт был подавлен, его арестовали вместе с остальными. Его должны были казнить, Анна. Повесить или отрубить голову на площади, как государственному изменнику.

Голос графа дрогнул. Я осторожно положила ладонь на его широкую, крепкую грудь, чувствуя, как гулко и тревожно бьется его сердце.

— И что вы сделали? — прошептала я.

— Я упал в ноги Государыне, — просто и страшно ответил он.

Человек, который не гнул спину ни перед европейскими монархами, ни перед всесильным Потёмкиным, валялся в ногах у императрицы, вымаливая жизнь младшего брата.

— Я просил милосердия. И, памятуя наше участие в ее восхождении на престол, когда мы с гвардией шли в Зимний в шестьдесят втором году, Екатерина дрогнула. Она оставила жизнь моему брату. Это была беспрецедентная милость.

Граф сглотнул подступивший к горлу комок.

— Его, разумеется, лишили дворянства. Сорвали эполеты, лишили всех чинов и сослали в Тобольск. Навечно.

— В Сибирь... — выдохнула я. В то время как Василий Петрович блистал в Вене и Париже, собирая античность и картины, его родная кровь отбывала вечную ссылку в ледяном тобольском остроге. Контраст был чудовищным.

— Да. Он и сейчас там, — муж накрыл мою ладонь своей и крепко сжал. — Но, знаете... жизнь берет свое даже в снегах. Андрей не сломался. Завел семью, женился на дочери местного купца. Занялся торговлей пушниной. Оказалось, что коммерческая хватка у Воронцовых в крови, даже если лишить нас титулов. Он иногда пишет мне. Через верных людей, тайно.