Книга Графиня Воронцова, страница 113 – Алексей Фирсов

— Но это так несправедливо... — прошептала я, прижимаясь к его груди.

— Справедливости в истории нет, Аннушка. Есть только выживание, — философски заметил старый дипломат, крепко обнимая меня. — Мы с тобой сделали главное. Мы вывели наши капиталы из Франции. Мы покинули Петербург, пока его ядовитые интриги не задушили нас. Мы построили свой собственный корабль и отплыли подальше от тех берегов, где скоро начнется шторм.

Он отстранился и мягко, ободряюще улыбнулся.

— Оставь Помпеи древним римлянам, а Париж — парижанам. Твоя задача, графиня Воронцова, — заботиться о том, чтобы на нашей вилле всегда было тепло, чтобы в наших бокалах было хорошее вино, а в наших сердцах — покой. Если мир сойдет с ума, мы просто закроем двери нашего карлсбадского дома и переждем зиму. Договорились?

Я смотрела на этого мудрого, спокойного человека и чувствовала, как паника медленно отпускает меня. Синдром Кассандры — проклятие тех, кто видит будущее, — разбивался о его непробиваемую, гранитную логику.

— Договорились, мой дорогой, — я благодарно поцеловала его в щеку. — Вы правы. Пусть вулкан спит. А если проснется — это уже не наша история.

Наш разговор на террасе о неминуемой гибели империй и синдроме Кассандры не прошел для меня бесследно. Я перестала пытаться изменить историю вслух, но держать этот колоссальный груз знаний исключительно в своей голове становилось всё тяжелее. Мой разум жительницы двадцать первого века, переполненный датами, именами и катастрофами, требовал выхода.

И я нашла этот выход в бумаге.

Я начала вести дневник. В красивой сафьяновой тетради, которую Василий Петрович подарил мне для записи расходов на гардероб, я прилежно фиксировала наши неаполитанские будни: визиты в театры, прогулки по раскопкам, закупки антиквариата. Это была официальная, светская хроника графини Воронцовой.

Но была и другая тетрадь. Обычная, ничем не примечательная стопка плотной бумаги, которую я надежно запирала на крошечный ключик в самом потайном ящике своего секретера.

Там, по ночам, при свете одинокой свечи, я методично излагала всё, что помнила об истории восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. Я записывала даты французских революций, имена еще не родившихся императоров, ход мировых войн, падение династии Романовых и даже те обрывки знаний о техническом прогрессе, которые сохранила моя память. Это была моя личная исповедь, мой якорь, не дававший мне окончательно забыть, кто я и откуда.

Я не показывала эти записи мужу. При всем его блестящем уме, широте взглядов и безграничном доверии ко мне, я понимала границу его восприятия. Василий Петрович был человеком эпохи Просвещения, прагматиком и рационалистом до мозга костей. Вряд ли он поверит прямым признаниям женщины из будущего. Одно дело — прислушиваться к моей «политической интуиции» и удачно играть на бирже, и совсем другое — принять фантастическую правду о путешествии во времени. Я решила, что эта тайна останется исключительно на страницах моего секретного манускрипта.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и мрачных исторических прогнозов, мы с графом нашли себе новое, невероятно увлекательное занятие на свежем воздухе. Мы завели собственную небольшую конюшню.

Покупка лошадей в Неаполе оказалась делом шумным, но Василий Петрович, как старый кавалерист, подошел к выбору скакунов с военной педантичностью. Вскоре в наших просторных денниках появились превосходные лошади, и мы стали часто выезжать верхом, исследуя живописные окрестности залива и предгорья Везувия. После душных, раскачивающихся карет верховая езда дарила ни с чем не сравнимое чувство полета и свободы.