Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 72 – Руфия Липа

— Отошёл от меня, козлина!

— Я и не подходил!

— Тупой, да?! Сказала – отошёл!

Нежная фиалка Люба будто выпила озверина. Опухшее лицо, красные глаза с налитыми мешками век, обветренные губы, злой бесноватый взгляд – всё выдавало в ней человека, потерявшего границы и нормы. Не зная, что девушка порвала с Имиром – худшим его кошмаром, Тимон откровенно её опасался, уверенный, что ровесница знатно попутала педали от безнаказанности. Но и ронять себя при остальных было делом постыдным.

— Люба, ты охренела?! Я лишь попросил линейку! Не хочешь давать – не надо! Только не ори!

— А то что? – тихоня, когда-то не умевшая произносить слово «нет», зловеще отодвинула стул и воинственно шагнула навстречу. Нервное напряжение, не прожитое и не отжитое, требовало выхода – любого. Контроль потихоньку отпускал поводья.

— А то по роже съезжу, мало не покажется! – разозлился шатен, не собиравшийся терпеть хамство и терять перед наблюдавшими одноклассниками авторитет. – Берега попутала, да?! Я линейку попросил! Линейку, мля, а не бабла занять!

— Само собой. – Поспелова едко усмехнулась. – Сначала линейка, потом наезды и предъявы, потом – тёмные углы, где свидетелей не будет, а затем? Что затем, Степанченко?! Как ты привык рулить, а?! Опять ждать, когда ты выследишь меня, полезешь целоваться и лапы свои поганые под мою юбку засунешь?! Пошёл нахер, извращенец! Не приближайся, слышишь?! Суй свой мерзкий язык в хлебалку Таран, ведь она твоя ненаглядная подружка! И линейку у неё клянчь, раз жопу ей лижешь, а не у меня!

Степанченко побелел, остолбенев от непрошеного разоблачения былых грехов, а потом, осатанев, крепко пихнул ровесницу в отместку. Люба от сильного толчка полетела на парту сзади, обрушила её с грохотом и упала следом сама. Другая девчонка от боли остановилась бы, остыла и расплакалась, но не в случае Поспеловой. Тихоня зверем подпрыгнула из корявой позиции лёжа и налетела на Тимона злобной фурией.

Школьник не успевал уворачиваться – сверстница, остервенело повизгивая, дралась всеми конечностями. Плевки, ногти, пинки, оплеухи, удары кулаками без разбору и логики – психопатское месиво завалило опешившего шатена, тянувшего дать нормальную сдачу, хотя одна увесистая пацанская затрещина вернула бы мигом девушке разум на место.

Люба не помнила, как лупила не отвечавшего ей Тимофея, как разбила ему губу и подбила глаз. Не заметила, как несколько парней еле отодрали её от побитого ровесника, скрутив руки да с горем пополам оттащив в сторону. Она не слушала нотации разъярённой Валентины Борисовны, впавшей в шок от открытия, что воспитанная Поспелова может подраться, как последний маньяк.

Тихоня молча стояла у доски. Вопли классрука пролетали мимо ушей. На класс девушка смотрела пустым взором и никого не видела. Плакать не хотелось. Говорить что-либо – тоже. Бортник всё орала и орала, взывая к её совести и девичьей чести, угрожая директором, родителями, исключением из школы. Урок литературы был сорван. 11 «А», сидя за партами тише воды ниже травы, одурело молчал – всем было страшно оказаться на месте преступницы.

Степанченко промакивал платком распухшую губу, сочившуюся кровью. Левый его глаз заплыл и не открывался. Если бы юноша, гоняя в прежние времена безответную Поспелову из угла в угол, хоть раз представил, что роли могут поменяться, возможно, изменил бы стратегию поведения. Оказавшись в роли жертвы, чей рот неумелым кулаком разбила прошлая затравленная добыча, парнишка недоумевал, насколько оборзела девка, едва оказавшись под крылом цыганских криминальных рож.