Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 69 – Руфия Липа

Тихоня, кое-как успокоившись, протяжно вздохнула, готовая преданно внимать любому наказу.

— Что поделать, раз мне дети неблагодарные достались! Сынуля не ездит, не вспоминает. Сколько на лярв деньжат вхолостую спускает – лучше бы мать порадовал, помог бы! Ты спишь да видишь, как из дома сбежать. Кто дохаживать родителей будет, как не дочь родная? Твоя прямая обязанность и меня, и отца доходить! Дом я строила, чтобы и ты, и брат в нём дружно жили, а не сбегали прочь куда подальше! Увидишь, Любушка: старость он доживать будет с голым задом, один, а ты его доходишь как сестра любящая. Для этого родные и нужны. Чтобы в трудную минуту руку помощи подать… Хватит реветь, всё же хорошо! Не убилась я – радуйся, а не горюй!

Юная особа в ответ шумно высморкалась в грязный носовой платок, что выпал из брошенной сумки и сиротливо валялся подле её ног.

— А за психушку помни! Элла – баба умная, херни не скажет! Смотрю я на тебя, и слова её каждый раз в ушах звенят: «Любка с ума сойдёт, будет в смирительной рубашке лежать!» Помни, что можешь загреметь, и виду, что с головой нелады, никому не показывай! Кто пронюхает – быстро в дурку тебя упечёт, несмышлёную доверчивую лохудру! Уж слишком ты глупая родилась! Безвольная, не в меня характером! Здоровье зато отменное, потому что грудью до трёх лет кормлена. А ума Бог не дал. Посмотри кто косо – губёхи обиженные дуешь! В школе не нравится… Ха! Меня по мальству соседка на всю округу в воровстве обвинила – я ей в отместку морковку на грядках выдергала и ботвой в землю засунула! Вот где характер! Не ныла из-за ерунды и на мать не дулась! Баловать некому было. Мама с рассвета до заката в колхозе, уставала вусмерть – не до потяканий было. Сразу она била – до усрачки, до посинения. И ничего – человеком я выросла! С большой буквы! Брат старший как издевался надо мною, знаешь? Всё переросла! Чем больше испытаний, тем крепче характер закаляется!

Григорьевна нахохлилась и, пожевав нижнюю губу, тоскливо добавила к своему бравому монологу:

— Если бы отец, вернувшись с войны, от водянки не помер, меня бы никто не обижал. Всё бы иначе сложилось…

Люба толком не знала бабушку по маминой линии – застала её лишь в начале своей жизни. Младенческих воспоминаний было крайне мало, чтобы описать Ульяну Филипповну. И тем не менее тихоня кое-что запомнила, хоть и говорила всем, что при жизни бабушку не застала.

Помнила, как бабуля качала её, обнимала на коленках и читала книжки. Как кормила конфетами из платочка. Слышала, как Шура бранилась на старушку за нелепые маразматические выходки, не прощала малейшую той оказию. В память накрепко вшились материны крики и нападки в адрес бессильного пожилого человека, не способного ни на здравые поступки и разговоры, ни на какую-либо самостоятельность вообще. Григорьевна орала, кидалась с кулаками на беспомощную бабульку, а она смиренно молчала в ответ, не в состоянии проявить былую власть над давно выросшей дочерью.

Если бы Александра сообразила спросить у Любы, долгожданного младшего ребёнка, что случилось в её жизни такого, отчего она жаждет бросить учёбу и сбежать подальше, поговорила бы по душам, пригрела, поняла, поддержала, приласкала вместо устроенной потасовки с воплями да издевательствами – всё бы получилось иначе. Но старшая Поспелова не умела сопереживать близким в нужные моменты, не могла. Она знала лишь те способы воздействия, которые применялись её покойной матерью. И, использовав бездумно старые, изжившие себя методы на запутавшуюся, тайно влюблённую несчастную дочь, женщина себе на будущее непроизвольно вырыла ещё глубже яму, в которой за родительскую жестокость и неразборчивость горько расплачивалась на закате лет усопшая Любина бабушка.