Книга Бездна с мягкими стенами, страница 26 – Анна и Сергей Литвиновы

Доктор назвал адрес. Эрик его прекрасно знал – одна из самых известных в Москве психиатрических клиник, имени Баженова. Пару раз навещал там коллег. Отрезал:

— В дурку?! Исключено.

— Стопроцентная анонимность. Никто из персонала вашу фамилию знать не будет. Но вам реально надо – из круговерти выйти. Покапать витаминчики, с психологом побеседовать. Очень комфортная атмосфера. И люди лежат приятные.

По территории психушки Эрик шел в низко надвинутой кепке и темных очках. Мимо, из корпуса в корпус, проводили горемык из бесплатных отделений: в казенных пижамах, с пустыми глазами, – и он совсем запаниковал.

Но санаторный блок располагался в отдельном крыле и резко контрастировал с обшарпанными зданиями позапрошлого века. Сама перезагрузка Шелепихину тоже понравилась. Отдельная палата, все удобства, вкусная кормежка, спортзал, йога, арт-терапия. Стоило, правда, очень недешево, но он мог себе позволить.

…И когда перепуганная Лиля поведала, что суд, как все предрекают, встанет на сторону официальной психиатрии, сразу подумал про то самое санаторное отделение. Если Филиппу госпитализацию не отменят, надо парня туда устроить. И возможно, с финансами художнице по гриму помочь.

Позвонил Глебу Глебовичу. Спросил: нельзя ли подростка, которого тот по телефону консультировал, к нему положить? Понятное дело, за деньги.

— Сколько лет пациенту?

Эрик точно не знал.

— Старшеклассник. Шестнадцать точно есть.

— Тогда, может быть, и получится.

— «Может быть» – потому что несовершеннолетний?

— Не в этом дело. Отделение у нас, как вы помните, неврозов. Тихие, беспроблемные пациенты, вязок и надзорных палат не держим. Если у парня что-то более серьезное, хотя бы под вопросом, взять не получится. Вы сами с ним знакомы?

— Нет. Но мама клянется: обычный парень.

— Н-да, мама. Мамы обычно до последнего верят. Спохватываются, только когда детки на них с топором бросаются. Потому что голоса приказали.

— У этого – точно никаких галлюцинаций, – заверил Эрик.

— Вы уверены?

Шелепихин честно ответил:

— Нет. Но помочь парню надо.

— Ладно. Придержу для него местечко. А на суде пусть просят, чтобы к нам перевод оформили. Раз недобровольная – сразу выпустить не сможем. Но дней через десять постараемся.

В обсервацию меня никто физически не волок, но медсестры обступили и вели под руки. Я твердо настроился: ничему не удивляться и ни с кем не спорить. Спокойно вытерпел унизительный обыск – и когда в волосах копались, вшей искали. Без возмущения переоделся в застиранную клетчатую пижаму – сразу стал похож на бомжа. Прошел под конвоем санитара в так называемый бокс. По виду он чрезвычайно походил на тюремную камеру: комната с решетками на окнах, в ней пять коек, никаких тумбочек, шкафов и тем более телика. Стены грязно-зеленые. От коридора обиталище отделялось двумя железными дверями. Меж ними, в предбаннике, туалет – тоже под замком. Чтобы сходить, надо стучать в специальное бронированное окно в стене и звать кого-то из персонала. Через него же за нами наблюдали из коридора: то и дело кто-то подходил, заглядывал в палату.

Мои, так сказать, сокамерники выглядели довольно зловеще. На соседней койке – чувак, который представился Миланой. Говорил женским голосом, постоянно воображаемой пилкой обрабатывал ногти, хихикал как девочка. Такого конкретно лечить надо. Еще один парень монотонно бубнил нечто нечленораздельное. Третий, по имени Миха, сидел, жутко улыбался и беспрестанно раскачивался. Четвертая койка свободна. И как в подобной обстановке можно, к примеру, уснуть?