Книга Рассказы, страница 610 – Тим Каррэн

Хотелось бы сказать, что после этого всё пошло на лад, но ничего подобного. Мы с Глэдис выдули бутылку водки, чтобы расслабиться и перестать трястись. Похоже, помогло: так вместе и уснули. Проснулись много часов спустя в пьяном отупении — состоянии, обоим нам хорошо знакомом. Мы слышали, как Бык расхаживает вокруг своей тяжёлой поступью.

— Что-то тут есть, — повторял он. — Должно быть что-то. Не у меня в голове. Нет, не в голове. Я больше не больной.

Глэдис чиркнула новой спичкой и зажгла свечу. Бык стоял и смотрел на нависший потолок, без конца мотая головой. Черничный Том снова двигался — резко дёргался, словно машину с восьмицилиндровым мотором мотало на проскальзывающей передаче.

— Что такое, Бык? — спросила Глэдис.

— Голос, — ответил он. — Слышал, как мне пел маленький ребёнок. Во сне слышал. И когда проснулся — тоже.

Мы не стали пытаться объяснить, что голос шёл из Черничного Тома. Быку и простые вещи втолковать было нелегко — например, что время от времени нужно что-нибудь есть или что в штаны ходить нельзя, — куда уж тут до такого. В конце концов Глэдис усадила его, взяла за руку и заговорила своим спокойным голосом, как с перепуганным ребёнком, который не понимает большого и страшного мира вокруг.

А я? Я просто сидел и смотрел на Черничного Тома, пока в голове одна за другой прокручивались страшные истории. Вспоминал всех врачей, которых повидал за эти годы, когда суд отправлял меня на просушку в психушку. Они осматривали меня снаружи и изнутри, привязывали к койке, тыкали иглами и всё говорили, говорили этими своими бледными, стерильно-клиническими голосами. Спрашивали, зачем я пытаюсь себя убить, ковырялись отмычками в моей голове, стараясь добраться до детства и понять, с чего это я так развалился. Интересно, что бы они сказали о Черничном Томе?

Не успела Глэдис успокоить Быка — он свернулся, положив голову ей на колени, как сонный щенок, — как из Черничного снова послышались звуки. Только теперь они стали куда яростнее: звуки, как что-то рвали и раздирали, будто собаки, влажно чавкая, грызли кости. Тело его подпрыгивало, словно карп на крючке. Бык от всего этого заскулил.

С тех пор как червь юркнул ему в ноздрю, прошло уже далеко за сутки. Может, и все двое. В темноте без солнца и луны время ничего не значило. Я до смерти перепугался. Глэдис тоже. Что бы ни случилось, разбираться с этим пришлось бы нам. Как бы жестоко это ни звучало, я уже думал, что Тома, возможно, стоит убить. Перерезать горло осколком бутылки или проломить череп. А когда червь выползет — размозжить его в кашу.

В нашем состоянии мы не решались даже задуть свечу. Оказаться в темноте рядом с тем, во что превращался старина Черничный, было выше человеческих сил.

Не знаю, сколько ещё прошло времени, но, кажется, мы уже жгли третью свечу. И тут он сел.

При виде этого у меня внутри всё сжалось в кулак: Черничного Тома больше не было. На его месте сидело обмякшее, дряблое нечто, будто совершенно лишённое костей. Оно двигалось по-змеиному — извивалось, сворачивалось кольцами, словно губчатый человеческий головастик. Рот по-прежнему был широко открыт… настолько широко, что уголки разорвались от напряжения. Внутри что-то шевельнулось. Я увидел лишь мельком: блестящее, тёмное, похожее на плоть пиявки. Правый глаз превратился в кровавый струп, а левого не было вовсе. Глазница была разорвана, словно взорвалась, — называйте как хотите, — и стала размером с мяч для софтбола. В глубине её виднелся другой глаз, чёрный, как чёрная патока.