Книга Рассказы, страница 611 – Тим Каррэн

Вот что мы увидели.

Глэдис вскрикнула. Может, и я тоже — не знаю. Помню только, как кишки медленно поползли вверх по горлу.

Черничный продолжал извиваться, шевелясь этими вялыми волнами. Плоть на горле лопнула, и внутри я увидел не мясо и сухожилия, а раздутые белые сегменты, как у личинки.

Это был червь.

Он распух, вырос внутри Тома и теперь толщиной почти не уступал его шее.

И я понял почему.

Господи помоги, но я понял.

Он пожирал Тома. Все те звуки были звуками кормёжки — червь ел его изнутри, набивал брюхо его плотью. Теперь он стал огромным и носил кожу Тома, словно обёртку.

Он посмотрел на нас… или оно посмотрело.

А затем произошло нечто, превосходившее всё, что я мог вообразить. Из зияющей ямы рта показалась та самая блестящая штука, которую я уже видел. Не знаю, что это было в точности… что-то вроде трубки для кормления или, наверное, хоботка. Это был длинный и толстый, мягкий и рыхлый отросток толщиной с раскрытый рот Тома, с присоской на конце. Он маслянисто блестел, был усеян мелкими бугорками и сочился слизью, похожей на сопли.

Он просто свисал изо рта, пульсируя, словно хобот слона, только сделанный из мягкой, студенистой плоти.

Сказать «мерзость» — значит не сказать ничего.

Я снова почувствовал тот сладкий запах ванильного бисквита. От него хотелось вывернуть наружу все внутренности. Но стоило мне вдохнуть поглубже, как голова закружилась и поплыла, словно от веселящего газа. На одно короткое мгновение, пока запах заполнял мне череп, я вовсе не ненавидел червя… Более того, мне хотелось стать следующим. Звучит безумно, но, должно быть, дело было в каких-то гормонах — химическом оружии, которым он подавлял страх и снимал запреты, заставляя тебя желать стать его частью. И в голове, клянусь, звучал тот детский певучий голосок: да-ди-да… да-да-ди-ди-да… Он разливался эхом, согревая меня и наполняя уютной истомой.

А потом всё это разом исчезло: червь исторг мерзкую рыбную вонь, и меня затошнило. Запах становился сильнее по мере того, как тварь приходила в движение, извиваясь, словно питон. Пока мы втроём сидели, парализованные и беспомощные, хоботообразный отросток принялся пожирать Черничного Тома. С влажным чмоканьем он высасывал плоть с его лица… сожрал губы, обглодал нос, разрывая хрящ на мясистые волокна и всасывая их внутрь. За считаные секунды лицо Черничного Тома было содрано и проглочено, и теперь он походил на нечто с анатомического стола.

Напоследок отросток с чавкающим звуком высосал оставшийся глаз.

Мы втроём дрожали от ужаса и отвращения, но не двигались. Возможно, просто не смели. И тут Бык сорвался. Он издал дикий крик, в котором смешались чистый ужас и чистая ярость, вырвался от нас, вскочил и бросился на Черничного Тома. Он двигался быстро — слишком быстро, чтобы мы успели его остановить. Мы с Глэдис попытались схватить его, крича по имени, но он выскользнул.

Он набросился на хоботок и на то, к чему тот крепился, словно снова оказался на ринге. Обрушил град сокрушительных правых и левых, мотая тварь из стороны в сторону. Каждый раз, когда Бык отдёргивал кулак, за ним тянулись нити липкой слизи. Потом, поняв, что эта дрянь приклеила его намертво, хобот раскрылся и брызнул ему в лицо чем-то вроде игрушечной липкой паутины из баллончика. Быка опутало. Он попытался содрать нити с глаз, но лишь приклеил руки к собственному лицу. Затем рухнул на колени.