Книга Запретная королева, страница 56 – Анна О’Брайен

На следующее утро, когда настало время идти к мессе и я уже направлялась в маленькую отдельную часовню, которую мы посещали по утрам, один из сквайров Генриха сообщил мне, что сегодня служба состоится в главном здании церкви при полном стечении всего города.

Когда меня туда проводили, я застала там Генриха – уже коленопреклоненным. Сознавая, что опоздала, я молча встала на колени рядом с ним. Он дал понять, что заметил мое присутствие, легким наклоном головы и быстрым взглядом; на большее у нас не было времени, ведь в эту минуту вступил многоголосый хор и епископ занял свое место у алтаря. Слова и жесты священника из хорошо знакомой мне церемонии обволакивали меня покоем и умиротворением, а ум завораживали разноцветные блики от большого витражного окна на восточной стене, подсвеченного лучами утреннего солнца. Все оттенки синего, от ляпис-лазури до кобальта, и кроваво-красного, от рубинового до гранатового… Все шло так, как и должно было быть. Ничего плохого не случилось. Почему же тогда Генрих ни слова мне не сказал?

Последовали молитвы, много молитв – за Генриха, короля Англии, за меня, его королеву, и вдруг…

— Так помолимся же за спасение души почившего Томаса, герцога Кларенса…

Итак, Томас, герцог Кларенс. Брат Генриха. Он умер! Когда же это произошло? Крепко сцепив руки, я растерянно посмотрела на мужа, но его взгляд был прикован к алтарю.

— …жестоко убитого во Франции. Воздадим же благодарность Господу за его жизнь бесстрашного воина и помолимся о его бессмертной душе!

Брат Генриха погиб. Так вот что за известия были в том письме! Мой муж знал об этом с прошлого утра и ничего мне не сказал. Если мой личный опыт родственных отношений с собственными братьями ограничивался подозрительностью и враждебностью, то Генрих и его братья были очень близки между собой. Как ему удавалось почти не выказывать свое горе? Если бы вдруг умерла моя сестра Мишель, разве я бы не скорбела? Ну уж точно не молчала бы. Я бы оплакивала ее, рыдала, выла так, что о моей боли узнали бы все вокруг. Мне сжало грудь, стало трудно дышать, чувства пребывали в смятении: я печалилась и тревожилась за Генриха, но все-таки – почему он сразу не открыл мне горькой правды?

Месса благополучно завершилась, но, когда мы бок о бок прошли под огромной аркой и оказались под теплыми солнечными лучами на церковном дворе, я остановилась, удержала Генриха за складку на его тунике и развернулась к нему лицом.

— Вы узнали об этом еще вчера, – начала я. – Когда принесли те письма.

— Да.

— Это произошло во время сражения?

— Да. При Боже.

Генрих умолк, разглядывая сложный орнамент вокруг входной двери из вырезанных в камне цветов и листьев, среди которых виднелись скалящиеся лица; но, как мне кажется, он ничего этого не видел. Его мысли были далеко, во Франции, на поле битвы, где английскую гордость втоптали в грязь, где убили его благородного брата. Под суровой неподвижной маской на лице Генриха я заметила скорбь. Следует ли мне сейчас спросить, означает ли это поражение англичан?

— А это было?..

— Это было полное поражение, – бесстрастным голосом ответил Генрих, вновь переводя на меня взгляд. – Ваш бесценный братец-дофин убил моего брата и едва не уничтожил мою армию. Томас выступил против превосходящих сил противника и был сражен в гуще битвы. Находясь в первых рядах, он и должен был погибнуть одним из первых. Ручаюсь вам, во всем виновата его ущербная тактика – у моего брата всегда было больше отваги, чем ума. А надеть поверх шлема еще и усыпанный драгоценными камнями венец вообще было вопиющей глупостью. Но тем не менее… Моя армия была разбита, а брат сражен в бою.