Книга Запретная королева, страница 54 – Анна О’Брайен

По-моему, я догнала Генриха в Лестере. А может быть, это произошло в Йорке. Или даже в Беверли. Хотя, возможно, я и не заезжала в Беверли – трудно сказать. Помню только, что муж тепло встретил меня, заключил в объятья и вынес на руках из паланкина. А вот потом города слились для меня воедино; города, которых я не знала и не запомнила, где местные жители толпами выходили на улицы, чтобы приветствовать нас, где для нас устраивали пиршества, всячески развлекали, делали щедрые подарки из золота и серебра. Все были очень рады видеть своего столь долго отсутствовавшего короля и принимать его у себя.

Ну, и его новую французскую жену тоже, разумеется. Генрих продолжал пребывать в прекрасном настроении; отвечая на уверения в преданности милостивой речью, он вслед за этим требовал уплаты налогов и подкрепления ресурсами на возобновление войны. Я хорошо понимала ход его мыслей. Да и как мне было этого не знать, ведь нас сопровождали целые ящики различных документов, погруженные на повозки, которые громыхали в хвосте королевского кортежа? Но Генрих лишь улыбался и учтиво мне кланялся, не забывая исправно желать доброго утра и справляться о моем здоровье.

После того как ему не удалось воплотить в жизнь свои мечты в последнюю ночь в лондонском Тауэре, он посещал мою постель с завидной регулярностью; желание заиметь наследника пересиливало даже интерес к казначейским свиткам. Муж успокаивал меня нежными поцелуями и галантным обращением, и наши отношения казались мне гармоничными как никогда прежде.

— Я горжусь вами, Екатерина, – не раз говорил мне Генрих, когда я помогала ему очаровывать жителей какого-нибудь городка, побуждая их пополнить королевскую казну.

— И меня это весьма радует, – отвечала я.

Генрих целовал меня в губы:

— Я знал, что вы станете мне прекрасной женой.

В ответ на это мое сердце приятно трепетало в груди. Вот она, та самая близость, которой я искала. Когда Генрих нашел время на то, чтобы лично сопроводить меня по улицам Йорка в величественный кафедральный собор, я была счастлива и не могла поверить столь щедрому подарку судьбы. Генрих был снисходителен, и я расслабилась, когда он, сжимая мою руку, представлял меня как свою «несравненную жену».

Однако в Беверли – а может быть, это было в Йорке? – с ним случилась тревожная, пугающая перемена. И я точно помню миг, когда это произошло.

Мы только что поселились в очередных апартаментах с холодными неуютными комнатами в здании, принадлежащем церкви; почту принесли на рассвете, пока мы завтракали, закончив пост после мессы. В этом не было ничего необычного, и ничто не отвлекало моего внимания от мыслей о предстоящем двухчасовом театральном представлении, устраиваемом местными ремесленниками. Там будет Ной во время Великого потопа и полный набор спасаемых им животных – а если и не полный, то зверей должно быть все-таки немало; изображать их должны были одетые в маски дети членов городской гильдии ремесленников.

Генрих открывал письма; одной рукой он ловко управлялся с хлебом и мясом, а другой разглаживал измявшиеся в пути свитки пергамента. Читал он быстро, сопровождая процесс то улыбкой, то ворчанием, то коротким кивком, после чего складывал послания в две аккуратные стопки: те, которым следовало уделить немедленное внимание, и те, что можно выбросить. В этом отношении мой муж был очень педантичен.