Книга Квартира в Париже, страница 41 – Келли Боуэн

— Похоже, мудрый человек.

— Это точно, – согласилась Эстель, разглядывая лежащие на коленях Жерома руки. Крепкие, мозолистые, но при этом удивительно нежные, когда дело касалось пациентов. Руки человека, всегда знающего наперед, как именно поступить, и не ведающего сомнений.

— В этом городе люди из моего окружения на многое закрывают глаза, делают вид, что не замечают происходящего, – заметила она. – А в такие вечера, как сегодня, приходится сталкиваться с теми, кому все равно, лишь бы их все это не касалось, а то и хуже, мечтающими поиметь какую-то выгоду. Ненавижу таких. Как будто в грязи вывалялась.

— Эстель…

— Ты просил хорошенько подумать? – перебила она. – Ну так слушай. Не бороться, не стараться изо всех сил – значит стать соучастницей всех уже случившихся и будущих злодеяний. Это я чувствую всеми фибрами души.

— Тогда и ты послушай, Алар. – Жером внезапно склонился к ней и слегка коснулся щеки губами, – запомни, что ты не одинока в своей борьбе.

Эстель не стала противиться живительному теплу, наполняющему стылую пустоту в глубине души.

— Постараюсь, – прошептала она.

Софи

БЛЕТЧЛИ-ПАРК, АНГЛИЯ, 16 июля 1942 года

Уткнувшись в бумаги на столе, Софи напомнила себе, что сдаваться не собирается.

Перед ней лежал документ на немецком языке, один из сотен дешифрованных, что требовалось срочно перевести. Через ее руки прошли сотни таких же, сотни запоздавших донесений, скорее всего уже неспособных как-то помочь союзным войскам на суше и в море. Тем, что в отличие от Петра еще живут надеждой, сражаются и проливают кровь за все, что им дорого.

За несколько месяцев после гибели Петра к ее горю добавился леденящий ужас, впрочем, если вспомнить все пережитое, он ей даже помог. Именно ужас не давал ей остановиться и просто рухнуть в бездонную пучину скорби. Именно страх, пронизывающий до мозга костей, не дал ей попасть в лапы солдат вермахта, наводнившего Польшу пехотой, танками и самолетами, осыпавшими землю градом бомб.

Добравшись до Варшавы, она застала город в руинах и огне пожарищ, целые кварталы выгорели дотла, превратившись в обугленные скелеты балок и горы битого кирпича. Сотрудников посольства давно эвакуировали, и Софи не стала тратить время на поиски знакомых.

Северная стена ее дома обрушилась, но квартира с южной стороны, где она жила, частично уцелела. Оттуда удалось забрать зимнее пальто, деревянную шкатулку с деньгами, спрятанную под половицей у кровати, и фотографию Милбрука в разбитой рамке.

А потом она бежала из Польши.

Домой она добиралась целых тринадцать месяцев. Тринадцать месяцев просыпалась по утрам, не зная, доживет ли до следующего. Сомневалась, хватит ли выдержки пересилить парализующий страх и не ослабляющее хватку горе. Ступив наконец на английскую землю, духовно и физически опустошенная, ринулась прямиком в Лондон, но и тут опоздала. Люфтваффе оставили ее сиротой.

Стоя на краю воронки рядом с горой обломков, что когда-то были лондонским домом ее семьи, она почувствовала, как горе, преследовавшее ее с самой Польши, наконец переполнило чашу терпения. Скорбная ноша рассыпалась множеством осколков, оставив от души пустую оболочку, словно отражение царящей кругом разрухи.

Но время не стояло на месте, дни складывались в недели, недели в месяцы, и пустота мало-помалу начала заполняться. Доводящая до белого каления ярость клубилась в этом вакууме словно дым, где-то в глубине билось отвращение и завывала тоска. Но больше всего донимало жгучее ощущение собственного бессилия, не давая сомкнуть глаз по ночам. Она просто не могла сидеть сложа руки, была готова пойти на что угодно, лишь бы отомстить тем, кто отобрал у нее самое дорогое.