Онлайн книга «Звезды над обрывом»
|
Больше, хоть убей, не вспоминалось ничего. «Я умерла, или нет? – в смятении думала Патринка, тщетно силясь открыть глаза. – Это – тот свет или наш? Где все? Где мама? Почему грудь так болит?..» … – Маша, ты с ума сошла! Ей нужен покой, а ты разбудишь! — Да я же совсем потихоньку… И дверь прикрою! Светочка, мне ведь только сегодня дали слова списать! А это длиннющий романс, между прочим! — Дался тебе этот Вертинский: он же пошлый! — Он умный! И понимает в людях! И в отношениях мужчины и женщины! И в любви! — Ну да, ну да! И именно ты, моя дорогая, как никто, можешь это оценить! В своём цыплячьем возрасте! — Мотька, скажи ей, что у меня не цыплячий возраст! Что она задаётся? — Светочка, у Машки – не цыплячий возраст, а… — …просто куриные мозги! Согласна! Ты абсолютно прав! — Мотька, чего она?!! — Светка, чего ты?!! — Ой, ну испугалась я вас обоих до смерти! Ну, ладно, ладно, ладно… Садись, юное дарование, играй. Сама споёшь? — Не! У меня всегда под собственные блямки худо выходит! Давай лучше ты, а я буду петь… Только быстро, а то через полчаса «Главрыба» приедет, хоть у них карасей взять… Да где же бумажка-то?! Мотька, ты в неё мороженое не завернул? «Кто это, девлале? О чём они говорят?! – с нарастающим ужасом думала Патринка. – Может, бежать пора? Если бы хоть глаза открылись… Если бы хоть шевельнуться!..» Но пошевелиться не получалось никак. А вдохновенная перебранка молодых голосов за стенкой смолкла – и раздались самые прекрасные звуки на свете. Играл рояль. Услышав этот инструмент лишь однажды, в Рогани, на вечере самодеятельности в заводском клубе, Патринка ни с чем не спутала бы его!.. Хрустальные, лёгкие ноты то задумчиво медлили, то устремлялись вперёд беспечно и звонко, как весенняя вода, то вздрагивали тяжким вздохом-аккордом. А вслед за бегучими каплями нот мягко вступил девичий голос: – Сегодня полная луна, как пленная царевна, Грустна, задумчива, бледна – и безнадежно влюблена. Сегодня музыка больна – едва звучит напевно. Она капризна, и смела, и холодна, и гневна… Слов Патринка почти не понимала – но голос, голос… Никогда, ни у одной цыганки она не слыхала такого! Певица была, пожалуй, не старше самой Патринки, – но голос звучал так легко, так свободно, так небрежно выговаривал слова, что было понятно: петь эта девочка умеет и любит. «Как полячкиня… Это поёт полячкиня! – вдруг отчётливо поняла Патринка, чувствуя, как сладкой судорогой стискивает горло, а глаза под веками становятся горячими. – Только они одни так могут… Я что – к ним в табор попала?.. Но – как? И рояль у них откуда, она же тяжёлая… Куда её в палатку-то…» А музыке было наплевать на Патринкины страхи, и она спешила, лилась – свободная, лёгкая и задумчивая. И девичий голос, догоняя, бежал ей вслед, и вместе они звенели где-то там, наверху – наверное, у самых ног восхищённого Бога… – Сегодня – наш последний день в приморском ресторане. Упала на террасу тень. Зажглись огни в тумане. Закат лениво шлёт ко дну узоры пенных кружев… Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин. «Девлале, как хорошо, как сладко…» Слёзы, пробившись, наконец, из-под век, побежали по лицу, защекотали щёки, шею… и Патринка окончательно убедилась, что жива. И тут же открыла глаза. Перед ней была обычная комната. Большая, с настежь открытым окном, на подоконнике которого стояла цветущая герань и лежали книги. Стопки книг высились и на столе, и на полках, и даже на полу. Железная кровать напротив была застелена плотным зелёным покрывалом – аккуратно, без единой морщинки. Над кроватью, на стене, висела большущая бумага с двумя синими, местами пёстрыми кругами. Рядом с бумагой – ещё одна, похожая на ту, что вешали на тумбах возле кино. С неё красивая черноглазая женщина, очень похожая на цыганку, с улыбкой смотрела на Патринку. Под выбеленным потолком носилась влетевшая с улицы стрекоза. Она беспомощно билась то в карниз, то в кружевную занавеску, то присаживалась, трепеща крылышками, на дверцу шкафа, то опять принималась бестолково носиться по комнате… «Как бы её выпустить?..» – машинально подумала Патринка. Но куда было гоняться за стрекозой, если не было сил даже поднять руки, чтобы вытереть глаза?.. А музыка за стеной всё играла, звонкий голос выпевал незнакомые прекрасные слова, по лицу бежали слёзы, и мучительно болела грудь. В какой-то миг боль эта стала такой нестерпимой, что Патринка подавилась всхлипом, сипло втянула в себя воздух и раскашлялась. |