Книга Светлый град на холме, или Кузнец, страница 273 – Татьяна Иванько

Я сел за стол.

Сигню — напротив. Она бледная и похудела сильно. На нижней губе уже незаживающая ссадина от того, что я каждый день впиваюсь насильно в её губы, своим жадным и злым ртом, на шее полинялый синяк, подкрашенный свежей, вчерашней «краской», но мне приятно видеть эти следы — как печати моей власти над ней. Они возбуждают моё желание ещё сильнее.

— Отпусти всех к Сигурду и я стану жить с тобой по-хорошему.

Я вгляделся в неё, не верю своим ушам.

— Только дай мне поговорить с ними перед этим. Иначе они не поверят и Сигурд нападёт на тебя, — продолжила она. — А сейчас его войско сильнее, ведь так?

— Так, — я вгляделся в неё, затевает что-то? Она… чёрт, такая умная, что держи с ней ухо востро. — Но что помешает ему напасть на меня просто из мести, чтобы убить и тебя тоже?

— Ничто. Но ты сам выбрал это, станешь отбиваться. К тому же, насколько я понимаю, от Асбина идёт рать твоих сыновей. Кстати, зачем ты разделил рать между тремя детьми, они и землю захотят также разделить. Ты не думал?

— Да и пусть делят. Существовали отдельные йорды все века и ничего, это Сигурду втемяшилось объединить Свею, — отмахнулся я. — Так почему я должен верить тебе?

— Можешь не верить и продолжим драться каждый день, если тебе не надоело, — легко сказала она.

— Что помешает тебе убить меня и сбежать к Сигурду как только я отпущу твоих людей?

Она пожала плечами, мол, как хочешь.

— И станешь моей дроттнинг?

— Неужели это ещё важно для тебя?

— Я хочу быть законным конунгом Свеи.

— Законным? В стране, где нет уже ничего, тем более никакого закона? — усмехнулась она.

Она предлагает выгодную сделку, а только взаимовыгодные сделки — самые крепкие союзы. Отпустить её людей, чтобы по-настоящему получить её?

— А Стояна?

— Всех, — у неё дрогнули губы.

— Как же дети без тебя? — я вгляделся в неё, я знаю, как привязана она к сыну, как будто с мясом отрывается от него каждый раз, когда его уносят.

На это она вздохнула, немного бледнея:

— Я росла без матери, вырастут и мои. Там их отец, там множество людей, кто любит их и воспитает так, как должно.

— Есть о чём подумать, Сигню, — усмехнулся я.

Я увидел её, наконец, Сигню, мою Лебедицу, мою Всемилу! Мы не виделись больше месяца. Тогда она была на сносях, прекраснейшая из всех беременных, кого я видел в своей жизни, прекраснейшая из всех женщин. Тем сильнее я поражён и напуган произошедшей в ней переменой: огромные глаза, выступили скулы — порезаться можно, ключицы обозначились у основания, ещё удлинившейся, шеи двумя остренькими кочками, в глазах почти больной блеск… как же похудела страшно… И синяки, царапины на шее, на лице…

Но это всё я вспомню потом. А сейчас я только могу чувствовать. Могу, наконец, слышать её, коснуться… Она обнимает и целует меня, как не целовала даже тем летним днём… Прижимается лицом к моему лицу и шепчет так, что слышать могу только я:

— Милый мой… Мой хороший, мой… мой Никтагёль… — она смотрит мне в глаза своими бездонными очами.

Прижалась на несколько мгновений, замерев, а потом заговорила вновь ещё тише:

— Послушай меня: Ньорд отпустит вас. И я прошу тебя, не возвращайся, как ты вернулся в Сонборгский терем, — она сверкает глазами так, что пронизывает мой ум насквозь как стрелами этим взглядом. — Сейчас я управляю лошадью, а не конь несёт меня, куда ему вздумается.