Книга Беспощадная любовь (не) главного героя, страница 91 – Валентина Ладная

Именно его вой будит меня. Не настороженный рык, а протяжный, яростный, полный животного ужаса вопль, который вырывается из самых глубин и разрывает мой сон на клочья.

Я вскакиваю так резко, что голова кружится, а рука уже тянется к мечу, которого нет у пояса. Тело напряжено, глаза, привыкшие мгновенно сканировать темноту, выхватывают знакомые очертания: тлеющие угли костра, тёмный силуэт мальчика, прикорнувшего у корней дуба, звезды над головой. Все тихо. Слишком тихо. Пока мой взгляд не падает на нее.

И мир рушится.

Она лежит там, где я оставил ее, на грубой подстилке из лапника. Но это уже не она. Это ее призрак.

Наклоняюсь к ней. Ее кожа, еще недавно такая живая, теплая, отливающая персиковым светом от пламени, теперь бледна, как лунный камень. И она… словно просвечивает. Сквозь нее угадываются очертания веток, темная ткань плаща. Не полностью, нет. Точно ее плоть превратилась в тончайший, безупречно белый шелк, натянутый на каркас из света. Контуры тела дрожат, колеблются, как мираж в пустыне. Я замираю, не веря глазам. Это какое-то колдовство? Чёрное, подлое, воровское колдовство, которое крадет ее у меня прямо на глазах?

— Что происходит? — мой собственный голос звучит чужим, хриплым от сна и леденящего страха. Это не вопрос. Это отрицание. Нет, этого не может быть. Не после всего. Не сейчас.

Падаю перед ней на колени. Мои руки, грубые и неуклюжие от ужаса, тянутся к ее лицу. Кончики пальцев касаются щеки. Ощущение странное, обманчивое. Кожа есть. Я чувствую ее гладкость, но в ней нет плотности, нет той живой упругости жизни. Она как пепел, как шепот. Кажется, еще мгновение и мои пальцы проскользнут сквозь нее, не встретив сопротивления.

Паника, острая и слепая, сжимает горло. Но за долгие годы битв и потерь тело научилось действовать, пока разум отказывается принимать реальность. Я резко оборачиваюсь к мальчишке. Тот уже на ногах. Его широко раскрытые глаза отражают и страх, и отблеск того странного света, что теперь исходит от нее.

— Держись! — рычу. Объяснять некогда.

Больше я не думаю. Озеро. Туда я вел ее изначально, чтобы избавить себя от уз истинности. А теперь это единственная надежда. Единственное место в этом проклятом мире, которое может спасти ее. Где до сих пор течет древняя, чистая сила богов.

Внутри все переворачивается. Знакомое мучительное давление в висках, хруст ломающихся и растущих костей, жар, разливающийся по жилам, будто в них влили расплавленный металл. Мир сужается, затем расширяется, обретая новые масштабы. Звуки приглушаются и обостряются одновременно. И вот я уже не человек на коленях. Я зверь, чье огромное сердце колотится в грудине с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвет чешую. Весь мой мир теперь — это хрупкое, ускользающее существо у меня в лапах.

Я бережно, с бесконечной, почти молитвенной осторожностью, на какую только способны мои огромные, когтистые лапы, поднимаю ее. Как святыню. Как последний вздох. Прижимаю ее едва осязаемое тело к той части груди, где бьется мое сердце — огромное, гулкое, драконье. Я пытаюсь своим жаром, своей грубой, животной силой, самой сутью того, что я есть, удержать ее здесь. В этом мире. Со мной.

И лечу.

Так, как никогда не летал. Рву воздух, не жалея крыльев. Ветер бьет в лицо, свистит в ушах, но я не слышу его. Я слышу только вой. Вой дракона внутри меня. Он больше не сдерживается. Ревет раненым зверем, потерявшим половину себя. Это горечь, ярость, отчаяние, слитые в один протяжный, раздирающий душу звук, который вырывается из моей глотки и теряется в ночном небе. Он уже чувствует. Он чувствует, как та самая золотистая, теплая нить, что сплелась между нами той ночью, истончается. Она становится паутинкой, холодной и хрупкой. Вот-вот порвется. И с ее обрывом в моей душе наступит тишина. Навсегда.