Книга Эларис: День, когда всё изменилось, страница 35 – Алёна Орион

Мост накрыли сизые сумерки. Место на щеке, где секунду назад стерли сажу, обожгло сквозняком. Потеря тепла была физически болезненной.

Эларион молча отошел к краю парапета, освобождая проход.

До ворот особняка Кейрнов они шли в полном молчании. Расстояние между плечами стало шире, одежда больше не соприкасалась. Флейм слышала только его шаги — ровные, размеренные, как ход часового механизма, — и свои собственные, сбивчивые, тонущие в шорохе гравия. Город вокруг окончательно погрузился в глухую ночную синеву, пряча пёстрые вывески и живые лица в тени фасадов.

У кованой ограды Эларион остановился под раскидистыми ветвями старого дуба. Свет от домашнего портала выхватывал из темноты лишь край его серого плаща. Флейм остановилась у первой ступени крыльца, не оборачиваясь.

Позади раздался тихий шорох ткани. Он совершил свой безупречный, глубокий поклон — точно такой же, как на балу. Круг замкнулся. Этикет снова встал между ними ледяной стеной. Но теперь в этой правильности дышало глухое, надломленное уважение.

— Доброй ночи, леди Флейм.

— Доброй ночи, Эларион, — тихо, одними губами ответила она.

Тяжелая дубовая дверь особняка закрылась, отсекая улицу. В прихожей душно пахло лавандой и застоявшейся пылью. Флейм прислонилась спиной к деревянной створке, прикрыв глаза. На губах всё еще физически ощущалось лесное, прохладное дыхание. Призрак поцелуя.

Она быстрыми, неслышными шагами поднялась к себе. Не зажигая ламп, на ощупь подошла к узкому окну и отодвинула портьеру.

Внизу, у кованой ограды, по-прежнему виднелся высокий силуэт. Он стоял в самой густой тени дерева, запрокинув голову, и смотрел на ее темные стекла. Прошло три долгих, тягучих минуты — Флейм считала удары пульса в горле, — прежде чем он повернулся и зашагал прочь, окончательно растворяясь в переулке.

Она опустила взгляд на свои руки. Кожа на пальцах всё еще хранила плотное, смешанное тепло. Завтра вечером его карета уедет на север. Будущее уже расчерчено чужими планами и долгами родов. Они оба хотели — но они хотели недостаточно громко, чтобы перекричать условности этого мира.

Флейм отошла в глубь спальни, позволяя тяжелой ткани упасть и погрузить комнату в абсолютную темноту. Внутренний огонь под её кожей сжался в тугую, горячую пружину. Ее заставляли смириться, ее упаковывали в чужую судьбу, но Искра внутри глухо, упрямо вибрировала, отказываясь затихать. Каким бы ни было это «завтра» — она встретит его во всеоружии.

Утро пахло стылым камнем, речной сыростью и приближающейся осенью. Флейм шла по Центральному кварталу, перебросив ремень тяжелой сумки через плечо. Плотная серая шерсть рабочего платья плохо спасала от пронизывающего ветра, заставляя ежиться, но этот холод был необходим — он остужал.

В голове до сих пор, словно навязчивая, запретная мелодия, крутился вчерашний вечер. Золотые лепестки Искры над темной, маслянистой Ильвой. Прохлада чужих пальцев, стирающих сажу со скулы. И фантомное, невесомое прикосновение губ, от воспоминания о котором под кожей запястий предательски зарождался жар.

Флейм перехватила кожаный ремень сумки повыше, силой возвращая себя в реальность. Хватит. Сегодня у нее две лекции по у первокурсников и защита лабораторных. А у лорда дипломата — сборы и отъезд на родину. К безупречной эльфийской невесте. К выверенной вечности, где нет места человеческому шуму.