Книга Сталь и пепел, страница 67 – Дмитрий Ворон

— Сержант, — сказал я тихо. — Нужен тот, кто может читать и писать. И держать язык за зубами.

Коршун поднял на меня глаз.

— Кто?

— Не знаю. Но найду. В лагере. За услугу. Еду, защиту, что-то ещё.

Он задумался. Признать свою неграмотность перед кем-то из своих? Немыслимо. Но перед каким-то посторонним, которого можно контролировать и припугнуть… Это был выход.

— Ищи, — коротко бросил он. — Тихо. Чтобы никто не знал. И чтобы этот грамотей был тише воды. Понял?

— Понял.

Я вышел из барака с новой, неожиданной миссией. Найти учителя. И союзника в информационной войне, которую я даже не осознавал до конца.

Лагерь кишел людьми, но грамотность здесь была редкостью, почти магией. Священники, писцы при штабе, может быть единичные образованные офицеры вроде Ланца. Но им я не мог предложить ничего, кроме проблем.

Я начал с самого низа. Слуги. Писарчуки у интенданта. Старые, покалеченные солдаты, которые могли что-то знать. Я предлагал сделки: еда (моя скудная добавка от Борща), мелкие услуги (починить, достать), защита от «старших» в обмен на уроки.

Большинство отмахивались, пугались или не понимали, зачем это «лесному дикарю». Но на третий день я наткнулся на старика Геллу.

Он жил в крошечной, дырявой палатке на задворках лагеря, возле кладбища отходов. Бывший монастырский переписчик, попавший в немилость из-за какой-то тёмной истории (связанной, как шептались, с подделкой документов). Теперь он чинил переплёты для штабных книг за миску похлёбки и глоток вина. Ему было за шестьдесят, он был сух, как щепка, с трясущимися руками и острыми, хитрыми глазами птицы.

— Грамотей? — хрипло рассмеялся он, когда я изложил свою просьбу. — Мальчик, зачем тебе это? Чтобы любовные записки писать? Или доносы?

— Чтобы понимать приказы, — ответил я прямо. — И чтобы отвечать на них. Без ошибок.

Он прищурился, изучая меня.

— А что ты дашь? У меня еды хватает. Вина — нет.

— Вина достану, — сказал я, уже представляя, как выменяю его у Борща на что-нибудь. — И защиту. От тех, кто может обидеть старика.

Гелла фыркнул.

— От кого защитишь? Ты сам щенок.

— Я тот, из-за кого капитан Ланц пришёл к сержанту Коршуну, — тихо сказал я.

Его глаза расширились. Он слышал слухи. Он понял. И в его взгляде вспыхнул не страх, а интерес. Авантюрный, старый интерес крысы, чувствующей возможность.

— О-о-о… — протянул он. — Так ты и есть тот самый «призрак»? Интересно. Ладно, мальчик. Договоримся. Ты — мне бутыль доброго вина раз в неделю, и чтобы никто не трогал мою лачугу. Я — тебе азбуку, грамматику и каллиграфию. И прочтём мы с тобой этот твой «приказ». Тайком. После заката. Идёт?

— Идёт, — кивнул я.

Так у меня появился первый настоящий союзник не в бою, а в битве за информацию. Тот вечер мы провели, склонившись над свитком Ланца в вонючей палатке Геллы при свете сальной свечки. Он водил дрожащим пальцем по строчкам, объясняя знаки, слоги, смысл этих витиеватых фраз: «…усматриваются признаки несанкционированной активности… подрыва устоев дисциплины… требует предоставления разъяснений…»

Теперь я понимал угрозу. Она была сформулирована не как обвинение, а как запрос, за которым стояла вся тяжесть штабной машины.

— Надо отвечать уклончиво, мальчик, — шептал Гелла, его глаза блестели в полумраке. — Не отрицать, но и не подтверждать. «Сведения проверяются… не располагаем достоверными данными… усилена бдительность патрулей…» Понимаешь? Камень в болото — и никаких всплесков.