Книга Сталь и пепел, страница 65 – Дмитрий Ворон

Они были пьяны, расслаблены, праздновали «удачный день». Я стал тенью, которая движется быстрее их заплетающегося взгляда.

Первым я взял того, что сидел ближе к лесу. Короткий, глухой удар в основание черепа сзади — тот же, что отрабатывал на тренировках. Он рухнул в костёр, даже не вскрикнув, лишь зашипело мясо. Второй, увидев это, ошалело потянулся за мечом. Я не дал ему. Мой нож вошёл ему под ребро, вверх, в сердце. Быстро. Чисто.

Оспенный очнулся последним. Он вскочил, лицо обезобразилось дикой смесью страха и злобы. Он заорал что-то нечленораздельное и рванул топор с пояса.

Я не стал фехтовать. Я закрыл дистанцию, приняв топорище на предплечье (больно, но не смертельно), и моя вторая рука с зажатым обломком камня ударила ему в кадык. Он захрипел, выронил топор, схватился за горло. Я не остановился. Второй удар камнем — в висок. Третий, когда он уже падал. Четвёртый.

Я бил не для убийства. Убийство уже случилось. Я бил для уничтожения. Чтобы стереть с лица земли саму возможность того, что произошло.

Потом я стоял, тяжело дыша, над тремя телами. В лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра. Я подошёл к девочке. Аккуратно перевернул её. Лицо было бледным, глаза закрыты. На шее — тёмные следы. Она не дышала.

Я ничего не почувствовал. Внутри была только пустота и холод. Я взял её на руки — она была ужасающе лёгкой — и отнёс к ручью. Омыл её лицо, поправил порванное платье. Потом вернулся к мародёрам.

Работа была грязной, но необходимой. Послание должно было быть ясным. Когда закончил, рассвет уже засеребрил край леса.

Я вернулся в деревню. Оставил девочку на пороге её дома, завернув в один из их же плащей. Рядом сложил мешки с награбленным. Не стал будить мать. Просто ушёл.

А головы… головы я принёс с собой. Это было частью послания. Не просто наказание. Публичный приговор.

Утром, когда поднялся переполох, я стоял среди других разведчиков. Рогар присвистнул, глядя на столб. Сова молчал, но его взгляд, скользнув по мне, стал тяжелее. Он заподозрил. Крот, изучив землю, кивнул мне почти незаметно — следов нет.

Коршун, подойдя, смотрел не на головы. Он смотрел на меня. Его единственный глаз видел не просто жестокость. Он видел мотив. Видел холодную, методичную ярость, направленную не на врага на поле боя, а на несправедливость. И это было для него страшнее и непонятнее любой солдатской злобы.

С этого момента всё изменилось. Теперь они видели не просто странного новобранца. Они видели того, у кого есть свои, неписаные, но железные законы. И кто готов стать судьёй и палачом для тех, кто эти законы нарушает. Даже если это «свои». Даже если это значит пойти против приказа.

В моём взгляде появилась не просто жестокость. Непредсказуемость принципа. И в этом мире, где царил хаос и сила, это сделало меня одновременно своим и чужим. Опасным. Но и тем, за кем, в какой-то тёмной части души, они хотели бы последовать. Я надеюсь…

Слухи — да, они ползли. Шёпот о «Теневом судье», который карает мародёров, был сладкой отравой для солдатской массы. Но слухи — не доказательства. Три головы, выставленные на столбе, были доказательством чьего-то гнева, но не чьей-то личности. Трупы самих мародёров так и не нашли. Их исчезновение списали на то, что «зверьё в лесу растащило» или «сами сбежали, испугавшись разоблачения». Никто из деревни не видел лицо мстителя. Никаких материальных улик. Было лишь мёртвое тело девочки, возвращённое добро и три головы, чьи владельцы будто испарились.