Книга Без страха и упрёка, страница 31 – Андрей Земляной

Только страна всё равно была его.

Не государственный аппарат, не бумаги, не портреты и не лозунги. Даже не те, кто потом станет писать мемуары и аккуратно обходить чужую кровь.

Страна.

Земля, язык, женщины возле колодца, мальчишки с рогатками, мужики в вытертых гимнастёрках, старики, звеневшие за праздничным столом георгиевскими крестами и медалями с прошлой войны, и дети, которым ещё предстояло родиться. Та самая тяжёлая, неустроенная, родная страна, от которой можно уехать, на которую можно злиться, которую можно ругать последними словами, но нельзя бросить в тот момент, когда её режут.

Потому что нечестно по отношению к себе.

Алексей усмехнулся собственным мыслям и тут же поморщился: разбитая губа напомнила о себе болью.

Честность была подходящим словом для штрафника, за которым присматривал особый отдел, лежащего на госпитальной койке в теле двадцатилетнего деревенского парня и успевшего за несколько дней отправить на тот свет немало немцев. Если бы кто-то произнёс всё это вслух, Штурмин, вероятно, первым посоветовал бы ему меньше рассуждать.

Но другого слова он не находил.

Нечестно уйти.

Нечестно знать, где человек может выжить, и промолчать только потому, что так безопаснее. Нечестно позволить Сивому умереть у пулемёта, Филе — сгореть в амбаре, Алиму — получить пулю в спину, а потом объяснить себе, что все они всё равно были расходным материалом чужой эпохи.

Штурмин слишком хорошо знал цену таким объяснениям.

Сначала человек говорит себе, что ничем не обязан. Потом решает, что рядом находятся не его люди. После убеждает себя, что ничего не мог изменить, и постепенно учится жить спокойно. При достаточном упорстве даже начинает нормально спать. Только однажды всё равно приходится понять, что остался жив не потому, что сумел выжить, а потому, что вовремя отвернулся.

За пологом палатки прошли санитары с носилками. Один негромко попросил придержать вход, другой сообщил врачу, что раненый потерял много крови, но пульс сохраняется. Через несколько минут всё снова вошло в обычный ритм.

Штурмин открыл глаза.

С койки был виден небольшой участок медсанбата: край кухни, несколько машин, штабная палатка и натянутый между деревьями провод. Бойцы разгружали ящики с перевязочным материалом, санитар нёс стопку чистого белья, возле полуторки механик менял повреждённое колесо. Никто не произносил речей и не думал об историческом значении происходящего. Люди просто делали работу, от которой зависело, сколько раненых доживёт до следующего утра.

Филя спорил с санитаром, доказывая, что перевязку на ноге нужно сделать слабее. Санитар не соглашался и объяснял, что после кровотечения припухлость ещё увеличится, поэтому бинт и без того придётся менять через несколько часов.

Возле палатки остановился сержант Корнеев.

Он пропустил выходивших санитаров, стряхнул с сапог землю и вошёл внутрь с вещевым мешком в одной руке и свёртком в другой.

Штурмин приподнялся на койке.

— Как наши? — спросил Алексей, когда сержант подошёл ближе.

Корнеев поставил мешок на табурет и сел на свободный стул.

— Копчёного отправили в армейский госпиталь, но рука у него останется, кость пуля не задела. Филю повезут завтра. Сивый получил «ДП» окончательно и теперь никому не даёт даже протереть затвор без личного разрешения. Алим передал, что твоя кружка цела, хотя чай из неё они выпили ещё вчера.