Книга Без страха и упрёка, страница 26 – Андрей Земляной

Штурмина осматривал пожилой военврач с узким усталым лицом и тяжёлыми веками. Он снял пропитавшуюся кровью повязку, осторожно развёл края раны и заставил Алексея несколько раз согнуть и разогнуть пальцы.

— Повезло вам, красноармеец, — сказал врач, снова принимаясь за плечо. — Лезвие прошло по мышце, сустав и крупные сосуды не задело. Руку сохраним в полном порядке, если не станете изображать из себя бессмертного и не полезете завтра снова воевать.

— Я и сегодня бессмертного не изображал, — ответил Штурмин. — Просто других желающих выйти к немцам не нашлось.

— Здесь у всех объяснение уважительное, — заметил врач, обрабатывая рану. — Один танк руками останавливал, второй решил, что немецкая мина его испугается, третий после пулевого ранения ещё два километра пулемёт тащил. Потом все удивляются, почему врач ругается.

Плечо промыли, удалили из раны мелкие частицы ткани и древесины, после чего наложили швы. Порез на предплечье оказался неглубоким, его тоже обработали и стянули. Рёбра остались целы, хотя сильный ушиб заставлял Алексея дышать осторожнее. На лице обнаружились рассечённая губа, разбитая скула и несколько ссадин, не требовавших ничего, кроме йода.

Закончив, врач подписал карточку и передал её санитару.

— В хирургическую палатку его не нужно, — распорядился военврач. — Разместите в отделении легкораненых, температуру проверять утром и вечером. Питание по первой норме. Через три дня осмотрю ещё раз, а пока руке покой.

Алексею выдали чистую нательную рубаху и уложили на свободную койку в длинной палатке. Между койками оставались узкие проходы, возле каждой стояла небольшая табуретка для вещей и посуды. Под брезентовой крышей пахло лекарствами, свежими бинтами и влажной землёй. Несколько человек спали, кто-то негромко разговаривал, в дальнем углу санитар менял повязку бойцу с обожжёнными руками.

Оружие и снаряжение приняли по описи. Вещевой мешок положили под койку, трофейный «МП–40» отправили в оружейную палатку. Немецкий пехотный нож, пуукко, магазины и гранату тоже записали.

После перевязки Штурмин проспал несколько часов и проснулся к вечерней раздаче пищи.

Кормили раненых лучше, чем на передовой, хотя никакой роскоши здесь, разумеется, не было. Санитар поставил на табурет миску густого супа с картофелем и мясом, гречневую кашу, два куска хлеба и кружку сладкого чая. Алексей ел не торопясь, работая левой рукой, поскольку правую врач велел пока не тревожить. Еды хватало. Организму после потери крови и напряжения требовалось восстанавливаться, и в медсанбате это понимали не хуже него.

На соседней койке лежал Филя. Ногу ему обработали, пулю вынули, кость оказалась задета по касательной. Врач обещал, что ходить он будет, хотя в строй вернётся нескоро.

— До госпиталя завтра повезут, — сообщил Филя, когда санитар отошёл. — Говорят, месяца два проваляюсь, потом ещё ходить учиться. Умеют немцы жизнь человеку испортить.

— Зато ногу не отрежут, — заметил Штурмин. — Остальное поправимо.

— Врач то же самое сказал, только длиннее и с медицинскими словами, — ответил Филя. — Ты как?

— Плечо зашили. Через несколько дней станет ясно.

— Сивый там всем рассказывает, что ты возле амбара половину немецкой армии ножом перерезал. К вечеру их станет человек тридцать, а к утру, думаю, целая рота.