Книга Навьи пляски, страница 143 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Здесь Яхонтов не выдержал и покинул гостеприимный дом, чтобы вернуться к себе и прорыдать весь вечер. Жалея хозяина, Фёдор принёс ему водки, и после двух рюмок Дмитрий Иванович забылся глубоким беспамятным сном, слегка успокоившим в его сердце муки любви и ревности.

Потом ему рассказали, что спустя два часа новоиспечённые супруги Гуцайло снова вышли к гостям. Глаза у Петра Семёновича были лютые, как у покойного императора Петра в минуты ярости, а Варинька шла нетвёрдо, растерянно улыбалась, и одна щека её была бледна, а вторая пунцова, словно после крепкой оплеухи. Тотчас же полковник велел подавать лошадей, и молодые уехали. Как выяснилось позже, Гуцайло отвёз жену к себе в деревню, а сам, не задерживаясь, вернулся в Тверь с целью выяснить, кто же посмел разрушить его семейное счастье.

До сих пор Яхонтову удавалось благополучно скрывать свою причастность к этой неприятной истории. Но, как следует из известной русской поговорки, сколько верёвочке ни виться, а кончик-то вот он…

* * *

Для побега взяли полковых лошадей. Яхонтов увёл своего коня, серого в яблоках Зевса, Фёдору досталась пожилая гнедая кляча из тех, что ходили в обозе и прозвища не имели. Из оружия прихватили кавалерийский штуцер^[7] – на всякий случай.

— Куда едем-то, вашеблродье? – спросил денщик уже на окраине города. – Никак к вам в Новогородчину?

— Дурак, – огрызнулся Яхонтов, оглядывая расстилающиеся перед ними заснеженные луга. – Если отправлюсь в имение, поймают меня в тот же день. Там и будут искать в первую очередь, поэтому свернём в другую сторону. Тверская губерния велика, в какой-нибудь деревушке отыщем приют. А там, глядишь, поуляжется, поутихнет. Не вечно же полковник будет требовать сатисфакции…

— Кого? – наморщил лоб Фёдор, но Яхонтов только махнул рукой в сторону узкой дороги, ведущей прямиком через лес.

Ехали молча. Сперва галопом, но лошади быстро устали и перешли на рысь. Ближе к вечеру стала подниматься метель, дорога запетляла, потом вовсе пропала, и кони пошли шагом: Яхонтов прокладывал путь, денщик его, словно верный оруженосец, брёл следом.

В лесу не было ни души. Столетние ели, качая тяжёлыми лапами, роняли на незваных гостей целые пригоршни снега. Когда опустились сумерки, ещё больше похолодало и замело сильнее: ветер неистово сёк кожу и, словно алчущий зверь, старался добраться до глаз. Яхонтов дрожал в своей суконной шинели и шерстяных рейтузах так, что зуб на зуб не попадал. Фёдор недовольно кряхтел и прятал лицо в воротнике тулупа.

— Вашеблродье, – наконец взмолился он, – надо к жилью выезжать, не то околеем вусмерть! Сегодня никак Корочун^[8]: холод собачий, сопли в носу застывают, ещё чуть – и муды примёрзнут к седлу!

Яхонтов огляделся. Дорогу он потерял, но признать, что заблудился, не позволяла гордость.

— Туда! – указал он наобум, в просвет между обледеневшими зарослями. – Шевелись!

А сам подумал: вот было бы славно выйти случайно к деревне, где прозябает Варинька, и в её доме найти приют! Как она там одна, брошенная постылым, мстительным мужем? Быть может, смотрит сейчас сквозь метель и зовёт тихонечко: «Где ты, Димитрий, мой милый друг?»… По щеке мечтательного корнета скатилась слеза и тут же застыла на заиндевевших усах.

— Вашеблродье, возьмите левее! – через полчаса не выдержал Фёдор. – Иначе, ей-богу, замёрзнем, а я Катьку свою вдовой оставлять не хочу и детей сиротить тоже! Чую, есть там деревня, а чутьё у меня, как у медведя… Левее, говорю, не туда!