Книга Навьи пляски, страница 144 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Денщик на гнедой кобыле вырвался вперёд и сам стал указывать путь. Вскарабкались на горку, после спустились к реке, пошли вдоль неё – и вскоре увидели на холме заснеженный частокол, над которым белели крыши домов. Но сколько ни стучали они в ворота, сколько ни поднимали шум, сперва требуя, а потом умоляя пустить в деревню, им никто не открыл. Только взлаяли пару раз дворовые псы – да и то неохотно, с ленцой, словно говоря замерзающим путникам: вам тут не рады, подите прочь.

Фёдор в сердцах плюнул на частокол – слюна повисла и в тот же миг побелела. От холода сводило скулы, Яхонтов трясся как в лихорадке. Беспомощно озираясь, он вдруг заметил неподалёку, среди сосновых стволов, жёлтый, манящий домашним теплом огонёк. Неужто почудилось?

— Федька! – прохрипел он. – Глянь, внизу не изба ли?

— Она! – обрадовался денщик. – Дай-то боженька, там живут добрые люди, не этим злыдням чета.

* * *

Добрые люди им тоже не открывали, пока задубевший и потому озверевший Фёдор не пнул как следует крепкую дверь и не выматерил притихших хозяев натуральным казачьим загибом, после чего внутри послышались голоса, лязгнул засов и наружу выглянуло бледное лицо женщины. «Ох, матка боска!^[9]» – выдохнула она и распахнула дверь шире, пропуская гостей за порог. Яхонтов и Фёдор ввалились в тепло едва ли не на последнем издыхании.

С Дмитрия Ивановича, почти сомлевшего, слупили одежду, сдёрнули сапоги. Хмурый седой мужик закутал его в одеяла, уложил на постель, накрыл овчинным тулупом, и Яхонтов, едва согревшись в хорошо протопленной комнате, тотчас уснул. Снились ему запах водки, Федькин раскатистый храп и робкий девичий голос, прошептавший над ухом: «Яки ладне!^[10]».

Проснулся Дмитрий Иванович уже утром, от собственного надрывного кашля, и, испугавшись незнакомой обстановки вокруг, выскочил из одеял. Но Фёдор, сидевший в исподнем на соседней постели, успокоил его: мол, всё хорошо, никакой опасности нет.

— Приютила нас семья благородная, верующая, – рассказывал он. – В каждой комнатке по распятию: бога чтят, не то что нехристи те с холма.

— Отчего ж долго не открывали?

— Так ясное дело: ночью, особливо на Святках, ночные гости-то все от лукавого.

— Почему тогда впустили?

— Так нечисть-то, вашеблродье, известно же, не умеет ни молиться, ни материться! – подмигнул Фёдор. – А оне – старый барин, вдовая барыня и девица, дочка её – хоть из ненашенских, но болтают и понимают по-нашему справно. Сказали, как проснётесь, извольте выйти откушать со всем семейством.

У Яхонтова с прошлого дня в животе было пусто, но есть не хотелось, только пить: судя по всему, поднимался жар. Однако, будучи человеком знающим приличия, он быстро оделся, расчесал кудри на модный пробор, подкрутил усы и вышел к столу при полном параде.

— Митрий Иваныч Яхонтов, корнет, лихой кавалерист и гусар! – радостно объявил его Фёдор. И подвинул ближе грубо сколоченный стул: – Прошу садиться и угощаться!

Яхонтов огляделся. По правде говоря, угощаться было особо нечем. От застолья веяло скудностью, а в сравнении с трапезами Астафьевых – и вовсе удручающей нищетой: пшеничная каша с орехами, вареники с капустой, на сладкое – яблоки в меду, из напитков – козье молоко и ягодный отвар. Хотя Федьке, похоже, нравилось: уплетал кашу за милу душу, ещё и нахваливал. Деревенщина, что с него взять!