Книга Медь и мёд, страница 113 – Яна Лехчина

Её пальцы покрывал слой застывшего воска – должно хватить. Ольжана робко улыбнулась мельниковой жене, перешагнула порог вслед за Лале и потянулась к подкове, прибитой к дверному косяку.

«Знаете, – рассказывал ей Лале ещё утром, – в Мазарьском господарстве часто вешают подковы из чёрного железа. Будто чёрное железо из любой языческой причуды делает угодный Дланям обряд… Но не думайте, что я против».

Пальцы Ольжаны слегка коснулись подковы.

Горячо-горячо-горя…

Ольжана перевернула руку, суетливо показывая, что на коже нет черноты. Хотя подумала, что от такого жара воск должен был расплавиться.

Показала и тут же убрала – чтобы не вглядывались, что там, на её пальцах. Но никто и не думал её рассматривать: всё внимание занимал Лале. Мельник – видный мужчина с пшеничными усами – привечал его как дорогого гостя: крутился подле, чуть кланялся и торопливо давал указания жене. Это смотрелось смешно и странно. Когда Ольжана впервые увидела мельника на подворье, он показался ей важным и недружелюбным человеком. Она даже успела подумать, что он откажется дать им приют – таким надменным был его первый взгляд.

— Моя Кринушка – хорошая хозяйка, – говорил мельник подобострастно-вежливо, – скоро подаст ужин… Крина! Где вода?

Крина, жена мельника, на взгляд была ровесницей Ольжаны – невысокая, миловидная. Её голову покрывал льняной платок, узлом завязанный сзади, и из-под него на лоб выбивалась тонкая золотая прядь. Крина принесла кувшин, чтобы гости могли омыть шею и руки. Мельник учтиво подвёл Лале к бочке в сенях – и казалось, Лале ничуть не настораживало такое чрезмерное радушие. Он то отмалчивался, то отвечал мельнику рассеянно-вежливо, и Ольжана понимала, что сейчас ему не до этого.

Последние дни хромая нога мучила его особенно сильно, но Лале упрямился и отказывался взять передышку. Он убеждал, что нога не так уж его беспокоит, да и Ольжане безопаснее в его кибитке, чем в птичьем теле. Хотя Ольжана не была в этом уверена: боли Лале усиливались к вечеру, и из-за этого приходилось раньше останавливаться на ночлег. А ведь чем меньше они проезжали днём, тем легче чудовищу было их настичь.

— Спасибо. – Лале обтёр мокрое лицо и слегка улыбнулся.

Он выпрямился и тяжело опёрся на трость, а мельник продолжал тараторить:

— …затопим баню, чтобы вы могли умыться с дороги…

— Баню? – переспросила Ольжана удивлённо. – После захода солнца?

В её краях знали: люди парятся днём, а нечисть – ночью. Если нарушить этот порядок, можно ненароком обидеть того, кого обижать не следует, и кто знает, что будет дальше? То ли обваришься в кипятке, а то ли – задохнёшься.

Мельник окинул Ольжану оценивающим взглядом. Тревожно облизнул губы.

— Не-ет, девица, – засмеялся он, шутливо грозя ей пальцем. Точно Ольжана попыталась поймать его в ловушку. – Мы не верим в языческие предрассудки.

Брови Ольжаны поползли вверх.

Ничего не отвечая, она склонилась над бочкой, а Крина плеснула воды – на удивление, та оказалась тёплой. Умываясь, Ольжана погрузила руки в бочку и незаметно соскоблила воск с подушечек пальцев; обтёрла щёки и шею, промокнула лоб.

Подавая ей полотенце, Крина указала на её руки. Посмеялась:

— Видно, ты очень проголодалась.

— Что, прости? – переспросила Ольжана.

Отметила про себя: хорошо, что мельничиха не начала всматриваться раньше. Увидела бы слой воска на её коже – принялась бы расспрашивать.