Книга В тени королевы, страница 72 – Элизабет Фримантл

— Как ты думаешь, где-нибудь на свете есть моя половина? Половинка кривого колеса?

Левина тронута до глубины души, однако не знает, что ответить. Пустые слова утешения здесь не помогут. Она молчит – а Мэри продолжает:

— Все думают, что я, как святая, несу свой крест. Хотя это неправда. Иногда ненавижу Господа за то, какой Он меня сотворил.

— Мэри, у тебя есть право сердиться, даже на Бога, – наконец находит ответ Левина. – Но, поверь, ты стоишь тысячи обычных хорошеньких девушек.

— Я не знаю, что значит быть обычной хорошенькой девушкой! И не узнаю никогда. Только не говори, – добавляет она, предостерегающе выставив вперед ладонь, – не говори, что я прекрасна душой!

— Утешать тебя банальностями? Не бойся, не стану.

— Знаю. – Голос ее смягчается. – Ты единственная, с кем я могу быть самой собой.

— Ты будешь самой собой здесь, –отвечает Левина, указав на рисунок. – Не важно, что никто, кроме нас, его не увидит.

Наступает глубокое молчание; Левина погружается в работу, сама завороженная тем, что проступает на пергаменте под ее мазками. Теперь она понимает, какое же выражение в лице и движениях Мэри не давало ей покоя. Не просто стоическая маска: это гнев и страсть, но скрытые за семью замками, почти неразличимые. Она работает долго, уделяя внимание каждой мелочи: то поднимает кисть на высоту плеча и мысленно прикидывает расстояния, то покрывает пергамент крохотными, почти незаметными штрихами, то вглядывается в свою натуру, замечая то, что не увидела с первого взгляда, стараясь точнее воспроизвести и сопряжение частей тела, и пустое пространство между ними.

Через некоторое время Мэри говорит:

— Спасибо тебе, Ви́на, за… за то, что ты делаешь. – Помолчав, она вдруг улыбается. – Правда – это ведь самое главное. Как тебе кажется?

— Если нет правды – все бессмысленно.

Сейчас Левина живо вспоминает тело карлика, которое зарисовывала в покойницкой в Брюгге. Повинуясь наставлениям отца, снова и снова пыталась воспроизвести странные пропорции, пока отец, удовлетворенный, не сказал, что она усвоила урок: реальность не всегда такова, какой мы ее видим. «А ведь этот урок, – думает Левина, – я усваиваю до сих пор».

Она смотрит на Мэри новыми глазами: неровная линия плеч; большие серьезные глаза, на дне которых прячется гнев; руки хрупкие, как бабочки; оттенок темно-каштановых волос, так напоминающий ее погибшую сестру… Мэри, Фрэнсис, Джейн – все похожи друг на друга, в отличие от Кэтрин: та пошла в отца.

Но Левина не позволяет своим мыслям блуждать и снова возвращает их к тому, что видит перед собой: как предзакатный свет ложится на лицо Мэри, подчеркивая ее черты, какими размытыми кажутся в тени очертания тела. Завороженная тем, что видит, Левина работает словно в трансе – металлическое звяканье кисти, опускаемой в чернильницу, нетерпеливый стук сердца; теперь, найдя нужную композицию, она и не замечает, что день идет на убыль. Наконец отступает на шаг, чтобы взглянуть на результат. Берет самую тонкую беличью кисть, подправляет детали: линию волос, шов на сорочке, маленькие аккуратные овалы ногтей.

— Если когда-нибудь стану великой художницей, – говорит она, – этим я буду обязана тебе, Мэри.

— Кто бы мог подумать, – отвечает та с невеселым смешком, – что и такому недоростку найдется место в искусстве!