Книга Перемена, страница 85 – Лейла Элораби Салем

На вокзале её провожали мать и Михаил Григорьевич. Мария Николаевна плакала, обнимала дочь, целовала в обе щёки, не желая отпускать на чужбину. Вишевский держался спокойно, хотя сердце его разрывалось от тоски и вынужденного расставания, к которому он был невольно причастен и ныне корил себя за то. "Выходит, — рассуждал он сам с собою, — я собственноручно подтолкнул супругу к этой пропасти, к роковому губительному шагу и теперь она. опутанная грехом прелюбодеяния, оставляет всё ради него одного. А разве я лучше неё, разве не я впутал её в свои дела? Ах, глупец я, глупец, жалкий глупец и грешник. Это моя вина, только моя".

Объявили посадку на поезд и Елизавета Андреевна заторопилась к вагону. Уже у вагона Михаил Григорьевич протянул ей руку — нежностью и болью были полны его глаза, проговорил:

— Я желаю вам счастья в новой жизни и да простите меня за всё.

— Спасибо вам… Михаил Григорьевич, — её голос дрогнул и комок рыданий вновь подступил к горлу. "Остаться здесь, примириться со всеми и жить как прежде, — мелькнуло у неё в голове, но тут же другая мысль отодвинула первую, — нет, прежней жизни уже не бывать, а там — на другом краю тебя любят и ждут". Она сделала шаг вперёд, оставив родных позади. Уже разместившись в купе, Елизавета Андреевна глянула в окно — Мария Николаевна и Михаил Григорьевич стояли на перроне, со слезами на глазах махали ей рукой, она тоже помахала им на прощание, чувствуя, что что-то в душе оборвалось и растаяло, а мысли роем завертелись-закружились в голове.

Поезд тронулся, застучали по рельсам колёса, убаюкивая своим тактом пассажиров. Елизавета Андреевна сидела одна в купе — так было лучше, проще, надёжнее. За окном мелькал сменяющийся пейзаж, на коленях лежал зелёный ридикюль с серебряной застёжкой — единственное, что сохранилось от прежней жизни. На сердце стало легко и весело, счастья мирной пеленой обволокло её душу, её сознание. Ровно год назад по этой же самой дороге она ехала во Флоренцию, не зная, что эта поездка перевернёт её привычный мир, избавит от оков и подарит истинную, несравненную любовь. А дома, рассуждала она, всё по-прежнему, свет только и будет делать, что обсуждать их семью, осуждать её поступок: для кумушек в лице Надежды Марковны, Веры Аркадьевны и её дочери Анны Васильевны, а также наивной-добродушной Марфы Ивановны появится новая тема для сплетен; станут они злорадствовать за её спиной, перемывать ей косточки, осуждая и жалея племянника, тут Надежды Марковна молвит: "Я же говорила, что не след было связываться с Калугиными, у них мораль испорченная, а та пошла вся в отца!" Остальные, сделав жалобные лица, кивнут в знак согласия и глубоко вздохнут.

Пока поезд мчался на юго-запад, где-то под Москвой, в своём родовом имении тихо умирала Вишевская Елена Степановна, а у её изголовья неотлучно находился почерневший от горя Григорий Иванович. А в Санкт-Петербурге, окружённая сыновьями и внуками, плакала Калугина Мария Николаевна, злившаяся на дочь и рассуждая примерно так: "Раньше думала, что Лиззи станет моей опорой и поддержкой в старости, а нынче понимаю — истинную привязанность к матери питают сыновья — им-то всё и достанется после меня".

Много было ещё толков-пересудов, гуляли слухи по дальним поместьями и столичным надушенным салонам, стали Вишевские притчей во языцех, но всё то не волновало более Елизавету Андреевну — вечный город, возведённый на руинах величайшей Империи, встречал её ярким полуденным солнцем. Сердце её забилось всё быстрее и быстрее, двигаясь словно во сне, она вышла из вагона на перрон и упала в тёплые объятия. Всё видимое пространство, гул голосом, стук колёс соединились воедино и расплылись как в тумане, она не могла говорить, не могла держаться на ногах, ибо силы её оказались на исходе после пережитого. Она не видела ничего, только ощущала на щеках и губах поцелуи, когда Иммануил, откинув сетку вуали её шляпы, целовал милое, прекрасное лицо, шептал: