Книга Жизнь моя, страница 146 – Мишель Пейвер

Двумя часами позже она сидела за кухонным столом, опершись подбородком на руку и рассматривая красную папку с заметками по Кассию. Она зашла настолько далеко, что вынула открытку с Кассием и прикрепила ее на холодильник, но все еще не могла заставить себя начать.

— Начать что, если быть точной? — спрашивала она себя. — Что ты думаешь делать?

Чтобы увильнуть от ответа, она убрала кухню так хорошо, как только могла, двигаясь осторожно, чтобы избежать неприятного покалывания в своей голове. Потом постирала в раковине пару бюстгальтеров и трусов. Она уже почти закончила с оттягиванием задач и несла ковш с водой в мастерскую на случай, если вдруг вернется бешеная лошадь, когда в дверях возникла Моджи.

На ней были те же черные леггинсы, что и накануне вечером, с trainers и тяжелым мужским свитером, разумеется, черным. Ее кожа шелушилась от несвежей многодневной косметики, а глаза были щелочками — как от ветра.

Грязным ногтем большого пальца она ковыряла притолоку.

— Вы уделали мою маму, — сказала она.

— Я сама уделалась, — ответила Антония.

Моджи метнула в нее взгляд:

— Каким образом?

— Прошлой ночью перебрала и теперь чувствую себя ужасно.

Моджи фыркнула.

— Патрика ты тоже уделала.

Если даже и так, то прошлой ночью он этого не показал. Когда она выболтала, что собирается найти кантарос, стоило посмотреть на его лицо — полное отсутствие реакции. Боже, как он владел собой!

— Он классный, ты ведь знаешь, — сказала Моджи, следуя за ее мыслями. — Когда я была в школе, он обычно посылал мне открытки из суда. Иногда он делал наброски. Прилегший отдохнуть судья или еще кто-нибудь. Он говорит, я — единственная, кто может прочитать написанное им. Он пишет ужасно. Он должен был учиться заново после того, как обжег руку.

Для Моджи это была речь эпических масштабов. Она поймала взгляд Антонии и вспыхнула. Потом кивнула на ковш:

— Это для чего?

— Ипполиту. Наше знакомство началось неважно.

— Он просто нервный из-за глаза.

— Именно так и сказал твой папа. Я переживала из-за этого. Потому и ковш.

— Я думала, ты не любишь лошадей.

— Не любила, — сказала Антония, удивленная тем, что она это помнит. — Но все же.

— Это не то место, — сказала вдруг Моджи.

Антония кинула на нее заинтересованный взгляд.

Моджи заважничала.

— Правда! Ипполит теперь сюда не вернется, потому что вы здесь. И, если хотите знать, лошадиные орешки были бы лучше, чем просто вода.

— Лошадиные орешки, — повторила Антония, гадая, что это такое.

Последовала неловкая пауза. Чтобы заполнить ее, Антония спросила Моджи, любит ли она лошадей.

Та пожала плечами.

— Они хорошие. По крайней мере, не поучают тебя. — Помолчав, она добавила: — Чем я хотела бы заниматься, так это работать с лошадьми. Есть такой курс в Ньюмаркете. Но я никогда не попаду туда.

— Почему же?

— Мама хочет, чтобы я поступала в Оксфорд, как Идеал.

Антонии потребовалось время сообразить, что она говорит о Майлзе. Майлз? Идеал? Конечно, Дебра навела посмертный глянец. Бедный Майлз! Ему бы это страшно не понравилось.

— Каким он был? — внезапно спросила Моджи.

Антония покусала губу. Потом сказала:

— Иногда он бывал редким засранцем.

Моджи, утратив крутизну бывалой девицы, задохнулась.

— Но в случае Майлза дело было в том, — продолжала Антония, — что он это знал. И когда бывал в хорошем настроении, мог посмеяться над собой. У него было потрясающее чувство юмора. Очень черного юмора. — Она сделала паузу. — Мне это в нем нравилось.