Книга В погоне за лунной альфой, страница 24 – Инесс Эшборн

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Злость — это топливо, — сказал он. — Главное, чтобы костёр не сжёг тебя саму.

— Не сожжёт, — ответила Сольми. Голос её всё ещё звучал ниже обычного — после той клятвы в разгромленном кафе в нём поселилась хрипотца, которую она сама не узнавала. — Где мы будем жить?

Свободным оказался только один домик — маленькая бревенчатая постройка на краю лагеря, у самого леса. Внутри — одна комната с низким потолком, железная печка-буржуйка, две раскладушки, застеленные старыми одеялами, и маленькое окно, выходящее на сосны. Пол скрипел под ногами. С потолка капало — вчерашний дождь нашёл лазейку в крыше.

— Другого нет, — развёл руками дед Кан. — Вы вдвоём. Привыкайте.

Тэхён и Сольми переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость, и усталость, и тихая благодарность за то, что им вообще есть где жить.

— Привыкнем, — сказал Тэхён.

— Привыкнем, — эхом отозвалась Сольми.

Первая неделя была пыткой. Не потому, что они друг другу мешали — а потому, что каждый сантиметр тесного пространства напоминал о том, как близко они находились. Тэхён вставал раньше — уходил в лес, делал разминку, проверял границы лагеря. Сольми оставалась в домике, месила тесто на походной кухне и думала о том, что его одеяло всё ещё хранит запах кедра и дождя.

— Ты могла бы хоть раз встать до полудня, — бросил он как-то утром, возвращаясь с пробежки. Весь в поту, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Я пекла до трёх ночи, — огрызнулась Сольми, не оборачиваясь от стола. — Твой хлеб не испечётся сам собой.

— Мой хлеб? Я вроде не просил пекти для меня отдельно.

— Ты ешь его каждое утро.

— Потому что ты кладёшь его мне под нос, пока я сплю.

— А ты спишь как убитый. Я думала, оборотни должны слышать каждый шорох.

— Твои булки пахнут так, что я слышу только их.

Сольми бросила в него кухонное полотенце. Тэхён поймал — конечно, поймал, у него реакция хищника — и усмехнулся. Впервые за долгое время. Усмешка вышла кривая, но тёплая.

— Спорим, не попадёшь? — спросил он.

— В следующий раз вместо полотенца будет скалка. Мамина.

— Это уже угроза?

— Предупреждение.

Они смотрели друг на друга секунду, две — и вдруг оба рассмеялись. Глупо, по-детски, выдыхая напряжение, которое копилось дни и ночи. Смех разбил ледяную корку между ними, и с того момента что-то изменилось.

На второй неделе Сольми перестала стесняться переодеваться в его присутствии — просто поворачивалась спиной и делала это быстро, по-звериному быстро, без лишних движений. Тэхён перестал уходить на рассвете — оставался в домике, наблюдал, как она месит тесто, и иногда (редко, очень редко) подавал ей муку или воду, не дожидаясь просьбы.

— Ты делаешь это неправильно, — сказал он однажды, глядя, как она замешивает опару.

— Я пеку хлеб с пятнадцати лет. С чего ты взял, что знаешь лучше?

— У тебя руки слишком напряжены. Расслабь пальцы. Тесто не враг, его не нужно душить.

Сольми замерла. Посмотрела на свои руки — и правда, белые костяшки, впившиеся в тесто с ненужной жестокостью.

— А ты разбираешься? — спросила она тихо.

— Моя мать тоже пекла хлеб. Единственное, что я ней помню — как её руки вымешивали тесто. — Тэхён подошёл ближе, встал за её спиной. — Можно?