Книга Сказания о мононоке, страница 282 – Анастасия Гор

Впрочем, недостаточно, чтобы она перестала спрашивать:

— Ты сказал «двадцать четыре» у озера. Это столько мононоке тебе ещё нужно изгнать?

— Пока да, – Странник кивнул, на сей раз даже как-то неприлично быстро и легко. Будто поскорее хотел со всем этим покончить. – Каждый раз, когда я изгоняю мононоке, я чувствую всё, что чувствовал он в мгновения смерти. Досаду, разочарование, скорбь… Но если я мононоке не упокаиваю, а убиваю, то чувствую ещё и его физическую боль. Вместе с тем от моего текущего счёта один отнимается, а не добавляется. Из-за инцидента во дворце кошек я по-прежнему должен изгнать столько, сколько изгнал до встречи с тобой. То есть двадцать четыре мононоке.

Кёко не ожидала столь развёрнутого ответа и оттого даже оторопела. Ей вдруг вспомнились камиурский храм, конаки-дзидзи, бронзовая рыбка-погремушка в его руках и Странник, стоящий к ней спиной и вытирающий что-то со своего лица…

Так, значит, ей тогда не показалось. Он плакал.

— А сколько мононоке нужно в сумме?

Это было прямо в лоб. Но Странник на удивление и с этим ответом не стал медлить тоже.

— Тысяча триста шестьдесят шесть.

— Это… Гхм. Это довольно много. Почему именно столько? Столько жителей Эдзо верило в тебя как в ками?

— Нет, верило гораздо больше. – Странник отложил флягу с молоком, оставил костёр и повернулся к ней. – Тысяча триста шестьдесят шесть из них я убил.

Он оказался прямо напротив неё, будто бы для того, чтобы она могла его как следует рассмотреть – и увидеть его настоящим. То, как миловидная изящная внешность превращается в наживку, как пёстрая окраска у змеи, а наточенные зубы, которые прежде были просто острыми, – в острые смертельно. Ничто не переменилось в Страннике тогда на самом деле, но для Кёко изменилось всё. Даже кумадори на его лице перестал казаться ей таковым и превратился в отметины, ведущие счёт трагедиям и попыткам всё исправить. Нефритовый лес в глазах Странника ещё никогда не был таким тихим и голодным. Кёко могла поклясться, что это оттуда вьются те невидимые лозы, которые сковали её по ногам и пригвоздили к месту. Иначе почему она не может пошевелиться? Почему просто стоит и смотрит, как медленно, шаг за шагом, Странник приближается к ней? Бесшумно топчет высокой платформой гэта хворост и землю, но следов не оставляет. Сейчас ему даже был не нужен короб, чтобы казаться выше и внушительнее – Кёко и без того не видела существа страшнее.

Рука инстинктивно дёрнулась к поясу, но не нашла там меча. И Кёко оказалась перед Странником совершенно безоружной.

Когда между ними не осталось ни сухих ветвей, ни травы, ни даже свободного пространства, мыслей в голове у Кёко не осталось тоже. Когда же он наклонился к ней, исчезли и запахи вокруг, кроме запаха табака и бальзамических трав. Кёко чувствовала, как душа выскальзывает из её тела подобно тому, как это происходило с ней во время лихорадки в замке даймё. Как буквально просачивается меж её губ с каждым неосторожным вздохом и утекает к губам его, смешивается там с воздухом, прокалённым летней жарой, а затем с душой его собственной. И сердце её бьётся так же быстро, как оно бьётся у него. И кончики пальцев немеют, и ноги, словно Кёко уже наполовину пуста. В замке, когда Кёко, будучи бесплотным духом, коснулась Странника, она случайно им же и стала. Теперь всё было наоборот: это он стал Кёко. Ещё никогда она настолько не чувствовала себя в ловушке.