Книга Сказания о мононоке, страница 279 – Анастасия Гор

— Прошу, прошу, не трогайте! Никому не говорите! Никто не должен знать!

Белая кошка, несущаяся по коридору с подносом, полным еды, едва не сбила её с ног. Странник Кёко тут же оттащил за пояс кимоно, и белая кошечка вздохнула с облегчением. Тело у неё было человеческим, а вот лицо совсем не лицо, а морда, острая, с длинными усами и пышным мехом, как у кролика. Она поставила поднос на пол и со скрипом отодвинула панель, прежде убедившись, что в коридоре нет других кошек, только Кёко и Странник, удивлённо на неё таращащиеся.

— Этот человек всегда за ухом меня чесал, когда я была обычной кошкой и жила в соседском доме. Куриной печенью меня угощал, прятал под свой зонт, чтобы не промокла от дождя. Не место ему тут, не место! Не заслуживает он котом против воли стать или пойти им на съедение… Забрёл случайно из-за шествия, то нелепая ошибка. Я уведу его из дворца с закатом, клянусь, уведу! Только никому не говорите!^[91]

В небольшой расщелине, в которую кошка протиснула поднос, показалось бородатое мужское лицо в луче рассеянного света. Глаза почти сумасшедшие, красные, навыкате, лицо осунувшееся, а одежда потрёпанная, мешковатая, как будто мужчина собрал собой всю пыль, пока бродил там, по изнанке дворца вдоль стен, прячась от демонических котов уже несколько дней кряду. Он испуганно открыл пересохший рот, поймав взгляд Кёко, и забормотал нечто вроде: «Девочка, девочка! Почему ты до сих пор здесь?! Я же говорил бежать!» Кошка тут же шикнула на него: «Господин, господин, я же просила, не привлекайте к себе внимания!» – и спешно задвинула панель обратно.

— Ох, бедняга, – вздохнул Странник с почти искренним сочувствием, и его рука снова легла Кёко на плечо. – Он, видимо, всё это время пытался тебе помочь. Думал, ты тоже одна из жертв, заманенных в ловушку… Хочешь съесть его? Или сегодня пировать людьми не будем?

Раньше Кёко бы пихнула Странника локтем под бок, закатила глаза и пожурила за злые шутки над и без того потрясённым человеком. Но сейчас у неё даже на правдоподобную улыбку не хватило сил. Зато, видимо, на поверхность единственного зрячего глаза поднялись все чувства, что она пыталась потопить. Даже любимую пословицу дедушки для этого повторяла: «Без слов – цветок»^[92]. Наверное, не помогло. Наверное, пота между лопаток натекло слишком много. Наверное, Странник, тронув её плечи, почувствовал, как намокла и прилипла к спине ткань и как мышцы обратились в камень под его касанием. Потому что это любимое выражение его лица с лёгким прищуром и острыми зубами промеж выкрашенных в лиловый губ вдруг перестало быть таковым, стёрлось под волной холода, который от Кёко исходил.

Он молча убрал руку, и никто из них ничего не сказал.

Так вместе, но уже не плечом к плечу, они покинули дворец императрицы кошек.

Сколько бы Кёко ни оглядывалась назад, она так ни разу и не увидела его вдалеке, даже когда сделала это всего лишь спустя несколько минут. Кошачья гора будто превратилась в обычную – лысая вершина над бирюзовой гладью кипящего озера и высушенные его пара́ми деревья вдалеке. Они со Странником двинулись в обход, спустились вниз в пологую долину, похожую на ров, а затем поднялись опять и скрылись в уже свежем, манящем зеленью лесу. Там на них обоих опустилась долгожданная прохлада: жара явно не собиралась спадать до октября, но всё-таки находиться вблизи вулкана было то ещё мучение, сродни тому, чтобы засунуть голову в ирори. Словом, в лесу после такого было очень и очень хорошо.