Онлайн книга «Сказания о мононоке»
|
Или дело было совсем не в том, насколько он умён? – Я приду. Его дыхание было зловонным и горячим. Десять тонких, как плети, хвостов хлестали по столам, переворачивая и рассекая мебель. Жёлтые глаза вглядывались в неё, а она вглядывалась в них. Мононоке сжимал челюсти на обмотанном мече, и Кёко тоже невольно стискивала зубы. Он шипел ей прямо в ухо, пока ей на губы капала его вспененная красная слюна: — Я приду и съем всех кошек и котов, даже звёздную принцессу с лесным котом-охотником! Я сожру их внутренности, выпотрошу каждого котёнка и оставлю только шкуры, чтобы императрице было чем утереть слёзы, когда она будет хоронить весь свой народ. Попробуй сделать с этим что-нибудь, оммёдзи! Это было вызовом, но звучало как проклятие. Тяжесть, которая почти раздавила Кёко, вдруг исчезла. Ноющие от боли локти свободно разогнулись, и она даже не сразу поняла, почему ей стало так легко, а главное, куда делась оскаленная кошачья пасть и почему вместе с ней исчез и меч. Зажатый между челюстями, Кусанаги-но цуруги так и остался у него в зубах, выскользнув из её вспотевших пальцев. Всё это время мононоке вовсе не пытался его сломать – он хотел отнять. И забрал меч с собой, перескочив через Кёко, зал, визжащих распушившихся котов и двери, выбив последние ударом десяти хвостов, прежде чем сбежать из мастерской и скрыться. Так Кёко не только сломала, но и потеряла Кусанаги-но цуруги. Однако с этим, вдруг поняла она, можно было смириться. А вот спокойно жить, потеряв своего учителя, – нет. Поэтому всё, что о чём она могла думать в тот момент, и было: «Кровь, кровь, кровь. Как же её остановить?!» Когда Кёко, толком не переведя дыхания, перевернулась на живот, подползла к обломкам тансу и, кое-как раскидав их в стороны, вытянула из-под них Странника, кровь уже залила все половицы, а он сам не шевелился. — Ивару! Ивару! На вкус его имя оказалось терпким и свежим, как лимонная мята. Это был первый раз, когда Кёко попробовала его. Прежде это был секрет, который лишь она и он хранили, но теперь оно молитва. Теперь оно бремя, которое придётся нести в одиночестве. Сначала крик, а потом бледный срывающийся шёпот, на который никто больше не отзовётся. «Надо было звать его этим именем чаще…» — Ивару! Пожалуйста, открой глаза! Иногда Кёко грелась о Странника на перевалах, когда земля остывала к ночи и знойный ветер на пустырях сменялся пробирающим сквозняком. Там, между костром и его циновкой, образовывалось пространство, отдалённо напоминающее дом, и Кёко спала сладко-сладко, ни разу во сне не замёрзла. Вместе с табачным дымом от Странника к ней тянулось тепло, а между лопаток, в которые она однажды случайно уткнулась носом – нет, правда случайно! – он был совсем горячим. Тогда она поняла: там сосредоточие его силы и, может быть, сама душа. Пробравшись рукой Страннику под спину и коснувшись его между лопатками теперь, Кёко нашла лишь холод. И впервые рядом с ним замёрзла. «Надо было защищать его лучше, надо было лучше учиться…» Кровь покрыла пальцы, заляпала жёлтые рукава, и некогда сияющее кимоно превратилось в зарево заката. Кёко обеими ладонями зажимала длинные разрезы на груди Странника, пытаясь остановить кровь, и, когда останавливать стало уже нечего, обхватила его голову руками, подтянула к себе, укладывая на свои колени. Пряди спутались и сбились, бусины скатились, и амулеты на шее, где Кёко искала пульс, но не находила, больше не звенели. |