Книга Сказания о мононоке, страница 135 – Анастасия Гор

— А что ещё рассказать о своих людях можете? Случались ранее в замке происшествия? Может быть, что-то, что вам самому на ум приходит, когда о мононоке заходит речь. Порой это, знаете, неочевидные вещи. Грубые слова, плохое обращение, предательства… Всё, что могло спровоцировать затаённую обиду.

— Ты в замке даймё, юная госпожа, – усмехнулся вдруг господин Шин. – Здесь все за что-то да обижены на меня. Одному землю не додал, второму – жалованья, третьему – женщину…

— Женщину? Даже из-за женщин вражда случается?

— Разумеется! Случалось, и не раз. Даже – особенно – из-за моей Рен.

— ВашейРен? – переспросила Кёко и вдруг вспомнила, что именно о ней-то она спросить и забыла. Уточнила быстро, чтобы не показаться невежливой в своём удивлении: – Вы говорите о своей служанке, верно?

— Она подруга детства, – ненавязчиво поправил её даймё, и пускай у Кёко совершенно не было богатого любовного опыта или мужчин в её окружении (кроме дедушки и Хосокавы), чтобы знать, как ощущается и выглядит влюблённость, она всё равно была готова поклясться, что даймё именно влюблён, и никак иначе. Нет, даже более того… Он предан, что само по себе редко случается с благородными мужами, если только речь идёт не о преданности сёгуну. – Рен – ненастоящее имя. Её подарили мне на седьмой день рождения, привезли из-за океана рабыней, как диковинную птичку. Она даже языка нашего не знала, пряталась под кровать или в пустую бочку от малейшего шороха. Имя Рен она сама себе выбрала, потому что я сказал, что его можно иероглифами «северный ветер» и «воин» записать, а она хотела стать сильнее.

— Но Рен нельзя записать как «северный ветер» и «воин», – возразила Кёко робко, и даймё широко улыбнулся. А когда он улыбался, то выглядел ещё добрее.

— Вот именно. Когда она узнала, что я просто пошутил, было уже слишком поздно. Вот она Рен и осталась. Вырасти настоящим воином в душе ей это, однако, не помешало… Она и впрямь очень сильная, моя Рен. Спросите её потом, может быть, она что-нибудь дельное расскажет. А сейчас…

— Да?

— Спасибо за интересную беседу, но мне пора накладывать мазь.

Кёко встрепенулась, когда поняла, что это означает прощание. Точнее, вежливую просьбу удалиться. Она кивнула, но невольно задержалась на месте на несколько секунд, проследив взглядом за пиалой, которую даймё уверенно вернул на тумбу, видимо, уже выучив её расположение. На его побелевших под стать волосам ресницах едва заметно поблёскивала старая мазь, а горстка ткани возле подушки, которую Кёко сначала приняла за снятую наволочку, на самом деле была использованной повязкой в маслянистых пятнах.

Выйти из холодного и тёмного чертога даймё в тёплый и светлый коридор было как вынырнуть из глубокой проруби. Кёко задвинула за собой сёдзи, ещё раз поклонившись напоследок, и только после этого наконец-то выпустила из себя тот ледяной воздух, который набрала ещё там, минуту назад. И повернулась.

В коридоре никого не было.

— Учитель? Странник? Господин Рео?

Кёко медленно обошла весь коридор вдоль и поперёк. Ей было не по себе во владениях даймё, так близко к самому сердцу провинции, почти внутри него, бьющегося и кровоточащего. Пытаясь понять, куда все запропастились, она тихонько заглянула в несколько соседних комнат: все пустые, не такие холодные, как спальня даймё, но явно давно не знавшие людского тепла, заброшенные в отсутствие у того жён и детей. Даже господин Рео, очевидно, проживал этажом ниже, ибо Кёко не обнаружила ни одного жилого помещения, как и его самого вместе со Странником. Тогда она направилась к лестнице, чтобы спуститься вниз, и снова прошла мимо чертогов господина Шина, откуда раздавался неузнаваемый трескучий звук. Однако замедлять шаг и выяснять, откуда он исходит, ей, конечно, не позволили совесть и страх быть повешенной. И то царапающее, нарастающее чувство тревоги, которое колючим цветком расцветало где-то в груди…