Онлайн книга «Сказания о ёкаях»
|
«Пять». Кёко была готова поклясться, что не одна слышит этот счёт. Ойран, дзёро, синдзо, камуро и даже гю, замершие в ужасе и восхищении на лестницах и среди обломков, закрутили головами. Но все они молчали – ни один человек и не смог бы говорить так, чтобы слова шли изнутри, красной нитью шились на изнанке кожи и пронзали целый мир. Как предчувствие, как мысль, как сакральное знание. У того, кто вёл отсчёт, не было лица, имени или формы, но было нечто, что заставило Кёко ощутить присутствие – женское. Это что-то женское и вездесущее, как жизнь. «Четыре». Чёрный лис встал на дыбы, перескочил через нишу, в которой проводилось хяку-моногатари кайданкай и от которой теперь ничегошеньки не осталось, и снова нагнал Такао, когда она думала бежать, протягивая за собой дорожку из красных увядающих цветов. Лицо её треснуло, как надколотый фарфор, и руки почти отвалились. «Три…» Один из хвостов настиг её быстрее челюсти и когтистых лап, ударил сильно, обвил и вернул назад. Посыпалось то, что ещё оставалось от стен и искусных шёлковых полотен. Зареяла в воздухе яркая бумага, несколько фонарей вспыхнуло и сгорело, после чего их тут же затушил снег. Погребальное кимоно с запа́хом справа налево разошлось на груди, а затем мононоке перестал кричать и резко смолк. «Два… Один!» Ликорисы летели по воздуху вперемешку со снегом. Последнее, что увидела Кёко, прежде чем всё вокруг снова сделалось обычным, – это обрубок шеи Такао, на которой больше не было головы, и лисья морда, её перекусившая. А дальше… а дальше всё показалось Кёко даже бо́льшим сном, чем то, что она видела, когда лихорадила в замке Шина Такэда. Свет снова зажёгся в уцелевших фонарях. Внутрь, через бреши в печатях, стали просачиваться крики людей, а фигура в пурпурном кимоно отряхнула волосы и выпрямилась. Малахитовые глаза оставались лисьими, но перестали быть настолько матовыми и голодными, что в них было страшно смотреть. Странник, отделившийся от чёрной шкуры и словно спрятавший её куда-то глубоко под кожу, очутился напротив Кёко, вздохнул и раскрошил в пудру последние алые лепестки лилий, скомкав их в когтистой ладони. — Всё. Такао-даю больше нет. * * * С остальным в «Бэнтэн» они разобрались быстро. Много времени у них на то и не было: едва зажглись от искр офуда потолочные андоны и улёгся снег, как в бордель через проломы в стенах стали проникать непрошеные гости из числа смотрителей квартала, озадаченных прохожих и представителей власти. Яритэ – этой дородной и пережившей уже нескольких таю женщине, которая оклемалась первой будто бы всем назло, – пришлось выйти к ним и принять на себя удар. Симптомы паучьей лихорадки и с других работниц уже мало-помалу сходили: сначала перестали гноиться и пузыриться раны, затем стянулись их края, после отступил жар и высох липкий, стягивающий кожу пот. Те, кто выжил – кого не успела окончательно распотрошить зараза или сама Такао-даю, – выползали из-под обломков и с верхних этажей, звали друг друга и рыдали, обнимая подруг и камуро с синдзо. «Ногицунэ! Тут был ногицунэ! Вы видели?» – тянулся через весь дом удовольствий тревожный шепоток. Его обсуждали даже больше, чем Такао, к присутствию которой, видимо, уже давно привыкли. Другое дело в заведении ёкай! Да не тот, что человеком притворяется, прячет полосатую морду тануки под соломенной шляпой или обвязывается шарфом, скрывая длинный красный клюв, а тот, кто к людям вовсе не выходит, но людьми питается, ловит одиноких путников на тропах. Его имя на севере произносят как проклятие – «Тьфу ты, Дикий лис, чтоб тебя!» – и во всех сказках поминают как чудовище. Дети до полуобморока боятся, взрослые – плюются снова. Ибо между кицунэ и ногицунэ пропасть такая же, как между человеком обычным и убийцей-мародёром. Увидеть ногицунэ и остаться в живых – то, что каждый, единожды пережив, будет рассказывать у костра своим внукам. |