Онлайн книга «Сказания о ёкаях»
|
«Кагура». — Мио! – вскрикнул Странник вновь, и отчего-то Кёко сделалось больно, что звал он не её. Не её он просил о помощи, не на неё он рассчитывал и молился. – Мио! Хранительница высочайшего ларца! Руки Странника безвольно упали вдоль тела и сжались в кулаки. Смерти Странник не страшился, покуда та к нему была совершенно равнодушна, но и противопоставить мононоке ничего без короба не мог. Прямо как Кёко без своего меча или хотя бы его осколков. Единственное, что при нём осталось, – это юношеское очарование, помноженное на лисье плутовство. Возможно, именно оно заставило Такао замереть, склонить голову вбок и взяться его рассматривать, как если бы даже мёртвая женщина с зашитыми глазами не могла проигнорировать, до чего мужчина в её руках красив. И, будто желая присвоить его красоту, паучьи лилии раскрылись лишь пышнее и лозами переползли ему на плечи. — Мио! – повторил Странник, но Мио не отзывалась. Её вообще нигде поблизости уже не было, так что вряд ли она услышала. – Когохэйка тебя не простит! Она же видит… А в следующее мгновение спина его изогнулась дугой, позвоночник треснул где-то поперёк, когда Такао обхватила его за пояс второй рукой, будто намеревалась даровать объятия. Странник взвыл, и этого Кёко хватило, чтобы прийти в себя. Чтобы, жадно хватая ртом пахнущий железом воздух, броситься через зал к сцене – единственному месту, уцелевшему на первом этаже «Бэнтэн», где можно было исполнить своё предназначение. «Я смогу, я смогу, я смогу!» Для этого ей пришлось перелезть через дюжину обломков и мёртвых тел, разделившихся на слои, – кожа отошла от костей, кости отошли от мяса – как изношенные старые кимоно, что разошлись по швам. Уже в носочках-таби, но всё ещё без сандалий, Кёко давила ступнями остатки мягкой плоти, и те противно чавкали под пятками. Ноги липли к полу, приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы их переставлять, шагать по лужам из крови и гноя. Кёко поскользнулась на одной, ноги разъехались, и она упала коленями в месиво, побила локти, когда начала ползти. Вовсе не надежда двигала ею, не желание воспользоваться столь долгожданным шансом и показать себя заставляло так отчаянно спешить, задыхаться и судорожно воскрешать в памяти движения почти забытого танца. То даже не гордыня была и не мечта самостоятельно провести обряд упокоения, даже не та сладость с привкусом горечи, которые чувствуешь, когда нарушаешь обещание, которое и не хотел сдерживать. К сцене и поблёскивающему на ней жезлу-судзу Кёко нёс даже не внутренний оммёдзи… То был болезненный вопль Странника за спиной и то, как он неожиданно затих. «Он не умрёт, но…» «Ему больно! Ему больно!» «Спаси, спаси, спаси, как он спасал тебя». Когда её ладонь наконец-то накрыла красную рукоять жезла с вершиной из двенадцати колокольчиков, идущих в три ряда, а сама Кёко вскарабкалась на сцену, все её мысли обернулись жужжащей в ушах пустотой, растворились в голом рефлексе и ивовых розовых лепестках. Те подняли за собой внутри волну древней силы и заставили её закипеть. — Форма мононоке – паучья лихорадка! – крикнула она, взмахнула рукой: «Дзинь-дзинь!» – и развернулась на пятках под покрывалом из цветочных гирлянд, готовая к тому, чтобы отдать хоть часть, хоть половину, хоть всё своё ки и навсегда упокоить мононоке. – Первопричина – великая таю, совершившая самоубийство из-за предательства своей названой сестры и неизлечимой болезни. Желание… |