Книга Сказания о ёкаях, страница 238 – Анастасия Гор

Он так и не смог договорить, и Кёко не стала его заставлять. На секунду она увидела, как это было, но не подала виду: девочка в меховых сапожках точь-в-точь как у неё обхватывает голову бешеного скалящего зубы зверя, бесстрашно жмёт к своей груди и плачет: «Кусай, кусай же, ну! Я хочу, чтобы ты выздоровел!»

Кёко и Странник оба замолчали ненадолго, и громкий мозаичный мир вокруг тоже наконец-то затих, давая им обоим небольшую передышку.

— Мне не стоило возвращать её людям. Мне не стоило… – забормотал он и покачал головой: – Может, Кира и обрёл девять хвостов, но он никогда бы не смог стать настоящим богом.

«Потому что не чужое сердце сделало Ивару богом, – понимала теперь Кёко ясно. – Его им сделала ярость от потери семьи. А Кира никого не терял. Он никогда никем по-настоящему и не дорожил вовсе».

— Но почему ты решила, что тогда в хондзине речь шла о возлюбленной? – спросил вдруг Странник и с любопытством сощурил глаза из-под кудрявой чёлки.

— Не знаю, – соврала Кёко.

Она решила так, потому что люди всегда первым делом думают о том, чего больше всего боятся. Тело у неё сейчас было лишь условно, но сердце уже колотилось от страха. Этот страх ничего общего с тем, который перед мононоке испытываешь, не имел, но был в разы хуже. Казалось, Кёко тонет и сгорает заживо одновременно.

— Кёко, – мягко произнёс Странник. – До Фусы я даже не принимал человеческий облик. – И пододвинулся ближе, так, что их лбы прижались друг к другу, снова воссоздавая вокруг студёную ночь и метель на северном острове. – А до тебя я никогда не хотел никого…

За свистом ветра она не расслышала, что он сказал, но улыбка его сияла ярко. Он игриво щёлкнул её чёрным когтем по носу и тем самым сделал что-то, отчего весь мир вокруг Кёко перевернулся ещё раз – факелы, толпы людей с телегой, полной свежего мяса, пещера и зловещее рычание, – а затем разорвался пополам.

* * *

И Кёко проснулась, теперь уже по-настоящему, но сесть резко, как обычно, и уж тем более вскочить ей не позволил тугой слой бинтов вокруг живота, под которым её от малейшего движения пронзала боль.

— Надо же… Досталось тебе сильнее всех, но именно ты очнулась первой. Тем не менее мне не кажется, что вставать – хорошая идея. Хотя как знаешь, конечно…

Последнее Юкиши добавила потому, что Кёко действительно встала: облокотилась рукой о пол, оттолкнула сначала верхнюю часть тела, перекатилась на колени и кое-как, с кряхтением, со стонами, вытянулась вверх по ширме, цепляясь за её край. То, что с ней говорила именно Юкиши, она не видела, но была в том уверена – второй раз этот бархатистый голос, как у великой таю, уже ни с одним другим не спутаешь. Да и бывала Кёко в этой хижине раньше, не плотью своей, но духом и чужим воспоминанием. Она даже знала, что там, в дальнем углу за очагом, стоит старый, зетёртый бронзовый ларец, в котором Юкиши хранит отрезы ткани для детских пелёнок, потому что Странник уже заметил это ранее, а значит, и Кёко тоже. Над ирори не чугунный карп висел, как у всех, а лягушка – символ того, что всё потерянное однажды вернётся, – а в токонома вместо реликвий Юкиши выращивала семена, которые у неё плохо прорастали. Там же сосуды с молоком хранились, правда, Кёко боялась спрашивать, кто его давал. Надеялась только, что не кудан.