Книга Сказания о ёкаях, страница 237 – Анастасия Гор

Она вовсе не призрак и даже не где-то, а часть кого-то определённого и очень особенного.

И тело, лежащее на футоне, вдруг стало её телом – руки и ноги появились, отяжелели и окрепли, глаза распахнулись, а тёмная фигура, что наполовину здесь, а наполовину нет, стала «здесь» целиком, склонилась над ней, гладя по волосам, и обрела лицо.

— Эй, – Странник улыбнулся ей и накренил голову вбок. – Это я должен в твоей голове быть, а не ты в моей. Ты что тут делаешь, а? Как ты вообще научилась? Уходи скорее… Мне вот-вот не самое приятное время из моей жизни начнёт сниться. Не хочу, чтобы ты это видела.

Значит, Кёко не ошиблась. Когда ты часть кого-то, то и этот кто-то – часть тебя. И прямо сейчас, стоило ей осознать это, потянуться к Страннику и схватить его за запястье, как мир опять сложился пополам, подобно оригами, и переменился. Из-под половиц с футоном, на которых они сидели, восстали скалистые горы, занесённые снегом до самых верхушек; тёмный андон снова зажёгся, раскололся на тысячу частей и рассыпался в мелкие вкрапления звёзд на тёмном небе, а сама комната обратилась в пустынный белоснежный простор. Там, где прежде стояла ширма, расписанная стаей журавлей, вдруг возникла маленькая девочка в обносках, едва научившаяся самостоятельно стоять. Слёзы не успевали скатиться по её щекам, как тут же застывали от холода, и маленький рыжий хвостик между пухлыми ножками жалобно трясся, как у щенка, пока рядом, разгоняя пургу, какая только на одном из восьми островов Идзанами могла случиться, не распушился хвост намного больше. Вернее, целых восемь – и все чёрные как смоль. Только одного, девятого, до божественности тогда не хватало.

Тень огромного зверя нагнулась вниз, и заливистый детский плач умолк, заглушённый согревающим блестящим мехом.

— Кёко, пожалуйста, уйди.

Странник отдёрнул руку. Пурга потемнела, горы свернулись, как прокисшие сливки, и ушли обратно под деревянный пол. Хижина Киры, однако, не вернулась. Она исчезла так же, как Эдзо, и ничего ни от того, ни от другого не осталось – только один Странник, по-прежнему сидящий перед Кёко на коленях, зажмурившийся и отклонившийся назад. Если бы сейчас было куда сбежать, он бы, несомненно, убежал.

— Так Фуса – это не твоя возлюбленная?

— Что?

И всё встало на свои места.

И вся тяжесть из груди Кёко, которую она носила в себе с того вечера в хондзине, сама о том не подозревая, вдруг исчезла.

И всё очевидно стало, начиная от того, как Странник на колени при виде мёртвой Маё рухнул, и заканчивая тем, почему это Маё и была, отчего между «воспитанницей» и «последней жертвой» Кира свою безумную параллель провёл.

«Она обожает зиму, потому что можно комкать шарики из снега и строить горки изо льда».

«До Фусы я не знал, что могу принимать людскую форму. Но по-другому она плакала, боялась… Хотя сама наполовину была лисой. Фуса, Фуса… Лисёнок с сердечком белого крольчонка».

Хозяйка кайдзю… Так Странник её назвал однажды. А кайдзю ведь… это детские игрушки.

— Фуса – твоя приёмная дочь, – прошептала Кёко в темноте, что снова начала рябить, освещаясь вспышками – белая и снежная, чёрная и бархатная, снова белая, – оставляя тронутыми только вытянувшееся, удивлённое лицо Странника и его распахнутые зелёные глаза.

— Дочь? – переспросил он, нахмурив брови, отчего кумадори на его лице опять изменился. Странник повторил медленно, внимательно, перекатывая это слово на языке между клыками, точно пробуя: – Приёмная дочь… Я никогда не использовал эти слова, но, возможно, они и впрямь подходят лучше всего. Я нашел её во время охоты одну, до сих пор не знаю, как она забрела в такую даль и куда подевались её родители. Она в снежки играть любила – в горах то было единственной забавой – и кайдзю, которых в качестве подношений оставляли. Несколько я ей сам купил, ради того впервые в город спустился… – И Кёко была готова поклясться, что на мгновение перестала видеть Странника, но увидела очень похожего на него растрёпанного юношу, замотанного в обрывки тканей, что лишь отдалённо похожи на кимоно; мычащего, потому что слова ему плохо даются, и тычущего когтем в прилавок торговца, туда, куда указывает смеющаяся девочка, сидящая на его плечах. – Ей было семь, когда я вернул её к людям, потому что решил, что так для неё будет лучше. А через год, когда ей исполнилось восемь, я…