Книга Сказания о ёкаях, страница 221 – Анастасия Гор

— То я и есть ху-яо? – выдавил из себя Кира, и это было почти так же унизительно – быть обсмеянной ёкаями, – как в тот миг, когда её меч раскололся пополам в Камиуре у всех на глазах. – Смешная кошечка! Я не Тамамо, дура. Это она– Тамамо.

И он поднял руку, указывая на истину столь ужасающую, что даже для правды, которая и так всегда неприглядна, это был перебор.

Кёко рефлекторно перевела взгляд на Маё, но Кира показывал не туда. Тогда она проследила ровно за его рукой, совершенно ничего не понимая… И уставилась на уродливого сикигами, поднявшего к свету ажурных фонарей морду.

— Отпустить… Заставь… Помоги. Освободи.

Кёко расслышала, что дух скулит, только потому что он подошёл вплотную. Запах гнили заполнил нос, и Кёко увидела: этими кривыми швами пришили вовсе не части лисы к Коноэ, а лису к частям Коноэ. Кёко даже представлять себе не хотела, как именно Кира это провернул, как и когда извлёк труп императора из могилы и вернул костям плоть, чтобы с их помощью, пройдя по тем туннелям к основанию камня Тамамо, извлечь и привязать её неуловимый дух к чему-то бренному и ею любимому, а потому несокрушимому. Чтобы она уже точно никуда не делась.

Была ли Тамамо вообще жива в таком случае и что это за сикигами такой – «Как это возможно?!», – Кёко не знала. Но было и без того ясно другое.

Тамамо страдает.

— Я отпущу тебя, – пообещал Кира ей, обошёл Кёко, осыпав её несколькими чёрно-белыми перьями, вылетевшими из его крыльев, и, наклонившись к скулящему сикигами, пригладил на его шее уродливый шов, соединяющий кожу и рыжую шерсть. – Совсем немного осталось, потерпи чуть-чуть.

— Кто же ты такой? – прошептала Кёко. С клинком у горла, без надежды на помощь теперь, когда Мио тоже пленили, и в окружении таких же беспомощных ёкаев она чувствовала, как в её правом, зрячем глазу становилось так же темно и мутно от дурноты, как в левом. Она с трудом сфокусировала взгляд на алом плаще Киры и сгустке того спокойного, фарфорового света, который всегда её завораживал, а теперь вдруг потемнел и медленно угас, наконец-то перестав скрывать и залечивать толстые швы под крыльями, почти такие же, какие были на сикигами. – Ты не Тамамо, но ты никакой и не цуру. Ты…

— Новый Дикий лис. Если ему, конечно, удастся закончить последнее жертвоприношение сегодня, что очень уж навряд ли.

Раздавшийся звон даже мысли Кёко заглушил. Ёкаи, оставшиеся сидеть на дзабутонах, зажали уши и пригнулись под роем двадцати трёх стеклянных мотыльков. Разноцветные, витражные, когда-то всего-навсего игрушки, а теперь – призванное войско, – они захлестнули храм волной и сквозь визг, сквозь панику и попытки Киры закрыться рукавами и колдовством облепили его со всех сторон, покрыли все участки кожи и одежды. А затем лопнули – и потекли, как ртуть, единым слоем на нём застыли, ещё секунду назад жидкие, а теперь – твёрдые, отливающие зеркальным серебром, несокрушимым изнутри. Кира точно в статую обратился, скованный по грудь, и только верхняя часть его крыльев трепыхалась, которая – видела Кёко теперь – на самом деле тоже была плащом.

«Идзанами-но микото, – взмолилась она мысленно. – Спасибо, что услышала мои молитвы».

И что он наконец пришёл.

Пещерный храм будто тем самым, маленьким и речным храмом обернулся, что на вершине камиурских гор, где Кёко встречала первую свою свадьбу. Прямо как там, она огляделась, изучила взглядом толпу и, найдя того, ради кого всё это замышляла, вздохнула с плохо скрываемым облегчением и едва удержала сердце, чтобы оно не выскочило через рёбра из груди. Прямо как там, Странник затесался среди гостей и, восседая позади невозмутимо, неожиданно поднялся во весь рост с ещё одним мотыльком на плече, который и летать-то с трещиной поперёк крыла толком не мог, но всё равно как-то до него добрался. Рассказал, позвал, привёл. И даже Мио перестала бороться с ошейником у неё на горле и затихла. Все ёкаи ахнули и обернулись тоже, а Кира… Кира улыбнулся. Только он и Кёко.