Книга Сказания о ёкаях, страница 211 – Анастасия Гор

Кёко не знала, с чего ещё начать, уместно ли притворяться вежливой и деликатной, например, о самочувствии её спросить – как будто оно не было очевидно – или же ткнуть один раз в рану и забыть, а не растягивать её края. Пахло мускусом, тухлым и застарелым. Шакко пробормотала, не поворачивая головы:

— Любовь моя, моя любовь…

— Простите?

— Хвост моего хвоста, цитра и сё, которым никогда не суждено играть в унисон. Даже сердце украли, чтобы оно вместе с моим не могло не только биться, но и в одной земле лежать… Моя любовь. – Шакко кицунэ заёрзала, подтягивая к груди голые согнутые коленки, зарылась лицом в подушку. – Почему его забрали? Он ведь обещал, что всё в порядке будет. Он поклялся, что Тобито не пострадает и проклятие сгинет…

Кёко подошла чуть ближе, подобрала с пола масляный фонарь и прицепила его на крючок неподалёку от постели шакко, прежде чем бесшумно опуститься рядом.

— Тобито? – переспросила она осторожно. – Так звали вашего жениха? – Шакко всхлипнула вместо ответа, Кёко померещился слабый кивок под дрогнувшим красным хвостом. – Кто и что вам обещал?

Кёко не собиралась шакко кицунэ допрашивать. Во-первых, не хотела выдавливать гной из этой раны, ибо была она ещё слишком свежей, а гной – густой и чёрный; во-вторых, случайно прозвучать обвинительно тоже боялась, а ведь шакко кицунэ сами на свадьбе настояли, сами же подвергли и себя, и жителей опасности, а потому и расплатились тоже одним дураком из двух. Да и Странник на разговоре с шакко не стал настаивать, а значит, не видел в допросе сломленной невесты смысла.

И всё же…

Почему не видел?И почему Кира сказал тогда то, что сказал, – о нарушении правил, о том, как не успел сумасбродных влюблённых остановить, о том, что свадеб не было до них в деревне целых десять лет, – а не…

— Я не хотела соглашаться. Я не должна была, – заплакала шакко кицунэ в свой хвост, мокрый, со слипшимися шерстинками на кончике, которым она утирала сопливый нос. – Юкиши отговаривала меня, сказала, таких, как мы, было уже множество, каждый год кто-нибудь да пытается, но я поверила ему, не ей… Боялась, а он сказал, что раз мех наш огненный, как пламя в очаге, то как пламя любовь сожжёт проклятие. Я надеялась… Я верила ему… Он был так уверен и так сладко говорил!

— Кто, милая госпожа? Кто уговорил вас сыграть свадьбу с господином Тобито в деревне Насу, несмотря на мононоке?

И тогда шакко кицунэ впервые откинула с лица хвост и посмотрела на Кёко в упор. Глаза – запятнанное золото, радужки как драгоценные монеты, но все сосуды полопались от нескончаемых рыданий. Рыжие волосы, как мех, облепили влажное лицо, дрожащие губы покрылись коркой – должно быть, она жевала их, чтобы в голос не кричать. И лицо совсем юное, круглое, ещё не лишённое почти детской припухлости. Кёко не знала, как у обычных кицунэ измеряется возраст, но шакко выглядела немногим старше Цумики. Однако печали в ней хватило бы на десять жизней вперёд.

Она слегка пододвинулась, разогнулась, чтобы приблизиться. Кёко увидела пошедший жёлтыми пятнами дзюбан – сколько же она не переодевалась? – и маленький бугорок живота, к которому огненно-рыжий хвост прижимался с особым трепетом. Защищал единственное, что от её любви осталось. Это напомнило Кёко не только о сестре, но и о Кагуя-химе, и об её навеки ушедшём отце Акио; обо всей той лжи, с которой, став оммёдзи, Кёко сталкивалась так же часто, как змееловы – с ядом и клыками. Она почти не удивилась, когда имя услышала с неизменно почтительной приставкой – шакко даже произносить его боялась и, едва сказав, тут же снова заплакала, – и утешительно накрыла её одеялом.