Книга Сказания о ёкаях, страница 195 – Анастасия Гор

— Прошу, госпожа, – снова сказала Кёко. – Верните то, что нашли тогда в пещере.

— Ты про пояс? – уточнила она без ноты раскаяния, даже не пытаясь изобразить удивление. Глянула быстро вниз, а затем снова наверх, но скорее на небо, а не на Кёко. То стремительно темнело, и юки-онна коротко ответила: – Нет.

И пошла дальше.

У Кёко от такой наглости язык к нёбу прирос, но зато легко задвигались ноги. Она устремилась за ней и не отстала, даже когда увязла в сугробах по лодыжки. Снег усилился.

— Я бы на вашем месте обрадовалась, – крикнула ей Кёко вдогонку. – Можно обменять пояс на молчание.

— Молчание?

Юки-онна всё же заинтересовалась. Кёко воспользовалась тем, что та замедлилась, и сократила дистанцию между ними до расстояния в две руки. Однако чем ближе подбиралась, тем сильнее замерзала: мороз даже под тёплую накидку проникал и кожу.

— Вы были четыре дня назад в храме, – бросила Кёко смело, прямо в лоб, как вызов. – Когда мононоке туда явился и погнал нас с другом. Там были вы, людоеды-близнецы, нурэ-онна, жаба… Вы обсуждали жертвоприношение, меня и Странника.

— Ах, так это из-за тебя Тэнага и Асинага, Джи и Ивао исчезли? Глупое дитя… Если ты продолжишь столько знать, то уже завтра ты умрёшь.

Закат, окрашенный печатями в бордовый цвет пасты мисо, отразился от бронзовых бубенцов на поясе и заставил их сиять. Кёко откликнулась на этот блеск, как на зов, и резко подалась вперёд, но юки-онна взмахнула рукавом, и снега стало ещё больше. На мгновение Кёко ослепла и на правый глаз тоже. Приставила руку козырьком, уткнулась в воротник, но не позволила порыву ветра сдвинуть с себя места, а юки-онне – слишком далеко уйти. Чтобы снова настичь её, пришлось выскользнуть из собственных сапог: те слишком глубоко в снеге утонули и примёрзли к земле. О том, что юки-онна колдовством владела так же, как ямабуси, Кёко теперь знала не понаслышке. Надеясь, что игры с погодой – всё, что она может, Кёко уронила с плеча Кусанаги-но цуруги себе в ладонь и босиком перескочила несколько сугробов.

— Тише, тише, не кричи! Иначе заболеешь.

Детский плач. Пронзительнее, чем храмовый колокол, свист ветра и любые бубенцы. Кёко так редко нынче задерживалась среди людей и так давно не видела сестёр, что уже позабыла, какими душераздирающе громкими бывают дети.

Кёко встала как вкопанная, так и не нанеся удар. Снег чуть-чуть улёгся и позволил ей рассмотреть клубок, который юки-онна всё это время прижимала к себе, спрятав в складках кимоно, как щенка. Пелёнки, застиранная ткань, несколько слоёв и только личико на свежем воздухе – круглое, ещё морщинистое и розовое, как у новорождённого. То новорождённый и был. Младенец. Человеческий. Кёко не знала, почему была так в том уверена. Может быть, потому что учуяла запах молока или собственная человеческая природа нашептала. Ни хвоста, ни зубов, ни рогов или шерсти, ни сплошь чёрных зрачков – совершенно обычное дитя и крик тоже совсем обычный, в нём голод первых недель жизни.

— Такой… крошечный… ещё грудной, – выдавила Кёко с ужасом. Дети всегда казались ей крайне хрупкими существами, но те, что только-только родились, были хрупче всех. Она дважды держала их на руках – Цумики и Сиори – и не могла представить, чтобы те каким-то образом очутились в заснеженном лесу ёкаев. И, главное, выжили. – Ему и месяца нет, наверное…