Книга Сказания о ёкаях, страница 130 – Анастасия Гор

— Понял я, понял! Найду я твою дурацкую курительную трубку! – забормотал Соя и схватился за свою маску зачем-то. Кёко, приглядевшись, только тогда заметила, как Странник сжимает что-то в когтях – не её, но пустой воздух, а вместе с тем будто бы за нити дёргает, к фалангам его пальцев привязанным. И Соя весь корчится, шипит, залазит под деревянную кайму маски большими пальцами, пытаясь ту немного оттянуть назад. Видать, та снова пыталась раздавить ему лицо. – Как ты это делаешь?! Я не вижу у тебя офуда!

— То, что было дано, может быть отнято назад, – произнёс Странник. – Это ещё одно правило моей торговли. Я редко о нём говорю, потому что не приходится, обычно люди очень трепетно обращаются с купленным у меня товаром. Но вот ты своей маской распоряжаешься совсем бездарно…

Кёко, устроившись со своей порцией булочек возле зевающей Мио и неприкрыто подслушивая, снова напряглась. О том, что это Странник подарил ноппэрапону изменчивую маску, она уже догадалась, но об упомянутом правиле тоже не знала – и невольно оттого порадовалась, что не съела те пикули.

«И надо бы носки, вытащенные из него, тоже вернуть, пожалуй. На всякий случай, чтобы без ног не остаться, а то вдруг мы со Странником поссоримся».

Даже сёгун стал бы по сугробам лазать враскорячку и искать курительную трубку, если бы только знал, что четыреста лет назад содеял тот, кому она принадлежала. Так что то, что Соя тут же выполнять указание бросился, Кёко прекрасно понимала – а вот самого Странника, надо признать, нет, не понимала никак. Ещё ночью, когда он только объявился с Аояги под руку и выразил желание разбить на трупах лагерь и лечь спать, Кёко усомнилась, что он в своём уме. Возражать не стала лишь потому, что до ужаса устала, послушно опустилась на расстеленный футон и ещё полчаса слушала, как Странник о чём-то с Соей в полумраке говорит. После этого они оба разошлись, как старые друзья, и всё такими же друзьями негласно до утра стали притворяться. Цукумогами, правда, в короб так и не вернулись, забрались на ветки и сидели там всю ночь, следили за порядком на пару с Мио, которая так сильно переела, что у неё ещё несколько часов бурлило в животе.

«Он больше не дышит тяжело, как при выходе из Киото, – заметила Кёко ещё ночью, когда к лицу спящего Странника через костёр приглядывалась. – И не рычит, и не дрожит, и не смеётся… Пошёл уже девятый после превращения час, а значит…»

«Дикий лис ушёл».

Но Странник, должно быть, всё ещё боролся с его последствиями, когда Аояги привела его сюда, вот и завалился обратно спать при первой же возможности, чтоб восстановиться. Кёко даже представить себе боялась, как он преодолел столь длинный путь, держась только за чей-то подставленный локоть и своё острое отчаяние. Больной, изнеможенный, гонимый сначала прошлым, а потом испугом от того, что, открыв глаза тогда в хондзине, никого, кроме безмолвной сикигами, не обнаружил. Кёко не знала, благодарить ли Аояги, что привела его сюда, или же серчать, что не заставила остаться. Когда они показались на поляне, фиолетовые тени всё ещё лежали под зелёными глазами, а поступь Странника оставалась шаткой. Теперь же первое исчезло, а второе окрепло. Кумадори на лице посветлел, вернулся от чёрного всё же почему-то не к красному, но к лиловому; лихорадочные пятна морковно-алого румянца перестали портить его аристократическую бледность, и в голос больше не прорывался лай. Словом, Странник снова стал собой, «полноценным и здоровым», как он выразился. Будто и не было ничего из того, что Кёко помнила в мельчайших деталях и где-то в сердце тайно лелеяла. Этих мокрых простыней не было, в которые она его укутывала; тяжести мужского веса на спине, когда приходилось тащить его; и хвостов чёрных, ластящихся, с укусами, похожими на метки – «моя госпожа», – что заживали и чесались под одеждой.