Книга На переломе веков, страница 49 – Алексей Фирсов

Лорд Каткарт был прав: надвигалась буря. Мои молодые либералы-реформаторы, болтающие о конституции, были обречены. Империя стремительно скатывалась к жесткой диктатуре, лицом которой становился граф Аракчеев. И если этот гатчинский змей начнет закручивать гайки, мой независимый, влиятельный салон станет его первой мишенью. Мне срочно требовалось выстраивать новую линию обороны, и генерал Беннигсен с его кровавым шарфом теперь казался не таким уж плохим союзником.

Глава 26. Тени прошлого и гатчинский капрал

Декабрь тысяче восемьсот второго года укутал Петербург пушистыми, искрящимися снегами. В воздухе уже витало предвкушение Рождества. Парадные залы моего особняка на Миллионной были украшены еловыми ветвями и серебряными лентами, а в огромных каминах жарко трещали смолистые поленья, наполняя дом густым, уютным ароматом хвои.

В тот вечер гостей было немного — я устроила камерный прием для самых близких. Я стояла у камина, наблюдая за игрой пламени в хрустальных бокалах, когда мажордом торжественно доложил о прибытии нового гостя.

Я обернулась. На пороге Малой гостиной стоял высокий, статный мужчина в партикулярном платье.

У меня слегка перехватило дыхание, а сердце на мгновение сбилось с привычного, холодного ритма. Это был полковник Николай Строганов. Мой Николя. Человек, который был моей первой страстью, моим защитником и первой настоящей любовью в этом суровом веке, еще до того, как Екатерина Великая выдала меня замуж за графа Воронцова.

Прошло больше двадцати лет. Время безжалостно прошлось по моему былому возлюбленному. В его густых темных волосах щедро рассыпалось серебро, у глаз залегла сеточка глубоких морщин, а фигура обрела ту солидную, спокойную тяжесть, которая приходит к мужчинам, оставившим позади бури молодости. Но в его глазах всё еще светился тот самый теплый, умный и немного ироничный огонь, который когда-то сводил меня с ума.

— Анна Николаевна, — он подошел ко мне и, склонившись, долго и бережно поцеловал мою руку. Когда он поднял взгляд, в нем промелькнуло суеверное потрясение. — Господи... Время властно над всеми нами, но о вас оно, кажется, совершенно забыло. Вы всё так же ослепительны, как в тот день, когда мы впервые встретились у Амалии в поместье Голицыных.

— А вы всё так же умеете льстить, Николя, — я мягко, искренне улыбнулась и жестом пригласила его сесть в глубокое кресло у огня. — Какая радость видеть вас. Говорят, вы покинули армию?

— Я подал в отставку, Анна, — Строганов с легким кряхтением опустился в кресло и принял из моих рук бокал с подогретым вином. Сюртук сидел на нем безупречно, но было видно, что военная выправка уже немного тяготит его. — Хватит с меня гарнизонов, маневров и войн в Европе. Хочу покоя. Приехал в Петербург, чтобы... — он чуть смущенно кашлянул, — присмотреться к столичным невестам. Пора вить гнездо, заводить наследников, пока песок не начал сыпаться.

Мой внутренний циник из двадцать первого века мог бы поиронизировать над стареющим ловеласом, ищущим юную девственницу, но сейчас во мне говорила только нежность. Наш роман давно сгорел, превратившись в пепел. От той безумной, всепоглощающей страсти не осталось и следа. Но между нами сохранилось нечто большее — глубокая, искренняя привязанность людей, которые помнят друг друга настоящими, без масок. Эти воспоминания грели душу лучше любого камина.