Книга На переломе веков, страница 134 – Алексей Фирсов

Несмотря на свои шестьдесят лет, писательница сохранила живой, проницательный ум, прямую осанку и то неповторимое изящество манер, которое выдавало в ней аристократку старого режима.

Мы уютно устроились в моем малом будуаре, оставив шумную толпу гостей в Большой гостиной. Прасковья подала нам чай с легкими миндальными пирожными.

— Вы оказали мне огромную честь своим визитом, графиня, — я протянула ей только что купленный, пахнущий свежей типографской краской томик ее нового романа и серебряное перо. — Я буду бесконечно счастлива, если вы оставите автограф для моей библиотеки.

Мадам де Жанлис тепло улыбнулась. Ее рука с изящным кружевным манжетом привычно и быстро вывела на титульном листе изящное посвящение: «Моей спасительнице душ и тел солдатских, мадам Воронцовой, с восхищением. Стефани де Жанлис».

— Вы льстите мне, Анна Николаевна, — произнесла она, откладывая перо и беря чашку с чаем. — В Париже только и разговоров, что о вашем приюте в Пасси и вашей невероятной интуиции. В сравнении с вашими делами, мои романы — лишь сентиментальные сказки.

Мы мило разболтались. Беседа двух умных женщин, переживших крушение старого мира, быстро перетекла от светских любезностей к самым горячим и пикантным литературным сплетням. Естественно, мы не могли обойти вниманием главную соперницу всех пишущих женщин Европы — блистательную и скандальную мадам де Сталь.

Жермена де Сталь, дочь бывшего министра финансов Неккера, была слишком свободолюбива, слишком умна и слишком громко критиковала тиранию. За это Наполеон безжалостно изгнал ее из Парижа.

— Говорят, бедняжка Жермена сейчас путешествует по Италии, — с легкой, чисто женской ироничной ноткой произнесла мадам де Жанлис. — И активно работает над новым романом. Уверена, он будет называться как-нибудь патетично. Что-нибудь вроде «Коринна, или Италия». Она не умеет писать без размаха.

— Император слишком суров к ней, — осторожно заметила я, помешивая чай ложечкой. — Изгнать женщину только за то, что у нее острый язык и собственный политический салон... Не слишком ли это мелко для покорителя Европы?

Мадам де Жанлис отставила чашку, воровато оглянулась на плотно закрытые двери будуара и чуть подалась ко мне. Ироничная улыбка исчезла с ее лица, уступив место глубокому, трезвому пониманию мужской психологии Бонапарта.

— Император, как патриархальный итальянец, боится женщин решительных и самостоятельных, — тихо, почти шепотом произнесла писательница. — Его идеальная женщина — это покорная Жозефина, тратящая миллионы на платья, или глупенькая актриса, ждущая его в спальне. Женский ум, который нельзя купить или запугать, приводит его в первобытный ужас. Он изгнал Жермену не за ее книги. Он изгнал ее за то, что она посмела иметь собственное мнение, независимое от его бюллетеней.

Она мягко накрыла мою руку своей теплой, сухой ладонью и посмотрела на меня с грустной, понимающей усмешкой:

— Но кому я это говорю? Вы и без меня это ощутили, милая графиня!

Я молча кивнула, глядя на ее тонкие пальцы. Мадам де Жанлис невероятно точно сформулировала то, что я чувствовала каждый день.

Мой конфликт с Наполеоном не лежал в плоскости политики. Это был конфликт независимой женщины из двадцать первого века и диктатора из девятнадцатого, свято верящего в свое божественное предназначение. Бонапарт терпел мадам де Жанлис, потому что она писала о материнской любви и не лезла в государственные дела. Мадам де Сталь он выгнал вон. Меня же он запер в золотой клетке Сен-Жермена, потому что мой ум пугал его, но мое знание было ему слишком необходимо.