Книга На переломе веков, страница 137 – Алексей Фирсов

Савари тяжело выдохнул. Его суровая выправка чуть смягчилась, уступив место невольному, почти человеческому сочувствию.

— Весь Париж шепчется о вашем пророчестве в салоне, Анна Николаевна. Вы ввергли столицу в настоящий шок. Люди пересказывают ваши слова шепотом и не знают, чего бояться больше — неминуемой войны или гнева Его Величества.

Я печально усмехнулась, направляясь к выходу.

— Кассандре тоже никто не верил, генерал. Иначе бы Троя стояла и поныне.

Мы вышли во двор и сели в неприметную глухую карету без гербов. Окна были плотно задернуты шторками, но по стуку колес и коротким поворотам я поняла, что мы даже не покинули пределов предместья Сен-Жермен. Вскоре экипаж нырнул в глубокую арку одного из старинных аристократических особняков, давно конфискованных Республикой. Двор зарос травой, а фасад казался безжизненным, но у дверей стояли часовые.

Савари провел меня по гулким, пыльным коридорам на второй этаж, молча открыл тяжелую двустворчатую дверь и остался снаружи.

Я шагнула в просторный зал.

Наполеон встретил меня стоя. Он не ходил по комнате, не нервничал и не кричал, как в нашу прошлую встречу. Он застыл посреди комнаты, как изваяние.

На нем был не парадный императорский наряд и не гражданский сюртук. Он был облачен в строгий зеленый мундир полковника конных егерей Императорской гвардии с красными отворотами — свой любимый походный мундир, который он надевал только тогда, когда в воздухе пахло кровью и порохом большой кампании.

В пустом зале не было ни секретарей, ни карт. Лишь он и я.

Я заглянула в его глаза и почувствовала холодок. Исчезла неуверенность, исчезло раздражение сбитого с толку монарха. На лице Наполеона Бонапарта застыла мрачная, железобетонная решимость человека, который принял окончательное решение и больше не собирался играть со мной в светские игры.

Глава 80. План кампании и приговор для Кассандры

Двери за моей спиной глухо закрылись, отрезав нас от Савари и внешнего мира. Тишина в заброшенном зале давила на барабанные перепонки. Сквозь пыльные, немытые окна пробивались косые лучи солнца, высвечивая танцующие пылинки между мной и Императором.

Наполеон молчал долго. Он изучал меня тяжелым, немигающим взглядом хищника, который наконец-то загнал свою жертву в угол и теперь решает, с какой стороны нанести смертельный укус. Его любимый походный мундир конных егерей сидел на нем безупречно, а заложенная за спину рука выдавала крайнюю степень внутреннего напряжения.

— Континентальная блокада... — его голос прозвучал тихо, почти зловеще, без малейшей нотки прежней истерики. — Отрезать Англию от Европы. Объявить об этом в Берлине.

Он сделал медленный шаг ко мне. Его сапоги гулко стукнули по рассохшемуся паркету.

— Знаете ли вы, мадам Воронцова, в чем заключается самая чудовищная деталь вашего салонного выступления? — спросил он, останавливаясь в трех шагах от меня.

— Просветите меня, сир.

— В том, — Бонапарт чеканил каждое слово, — что я сам впервые сформулировал эту мысль лишь три дня назад. Глубокой ночью. В полном одиночестве, в этом самом мундире, склонившись над картами Европы. Ни Талейран, ни Фуше, ни даже мой брат Жозеф не слышали от меня ни единого слова о блокаде английских портов. А король Пруссии Фридрих Вильгельм буквально вчера прислал мне самые теплые заверения в своей вечной дружбе и нейтралитете.