Книга На переломе веков, страница 132 – Алексей Фирсов

Он медленно поднялся, опираясь на трость, и поклонился мне.

— Берегите себя, мадам Воронцова. Не предсказывайте слишком много. Иногда лучшая дипломатия — это притвориться слепым.

Я смотрела вслед прихрамывающему министру иностранных дел, медленно идущему сквозь толпу моих гостей. Талейран был прав. Я выстроила вокруг себя блестящую защиту, но Наполеон оставался хищником. И вопрос был лишь в том, когда именно эта золотая клетка станет для меня слишком тесной.

Глава 76. Домашнее платье и рыночные сплетни

После визита старого лиса Талейрана мне физически требовалось заземлиться. Роскошь моего салона, тонкие политические намеки, напыщенные маршалы и постоянное ощущение невидимого прицела Жозефа Фуше вытягивали из меня все силы. Мой разум человека из другого века устал просчитывать исторические ходы. Мне хотелось самого простого, осязаемого дела.

На следующее утро я решительно отказалась от шелковых нарядов, тугих корсетов и пудры. Я облачилась в простое, свободное домашнее платье из мягкой серой шерсти, повязала поверх него широкий белый фартук и спустилась в святая святых нашего особняка — на кухню.

Здесь царили жар от растопленной печи, густые ароматы мясного бульона, свежей выпечки и пучков сушеных трав, свисающих с потолочных балок. Настасья, священнодействующая у плиты, при виде меня в таком виде всплеснула руками, но я лишь мягко отодвинула ее в сторону.

Взяв тяжелый, отлично наточенный нож, я придвинула к себе деревянную доску и гору вымытых корнеплодов.

Стук ножа по дереву действовал на меня как лучшая медитация. Морковь, лук, сельдерей — я резала овощи ровными, аккуратными кубиками, наслаждаясь забытым чувством простой физической работы. Здесь не нужно было предсказывать падение империй или распад династий. Здесь нужно было просто вовремя снять пену с бульона.

В этот момент дверь с черного хода распахнулась, и на кухню ввалилась Прасковья. Она только что вернулась с рынка Лез-Аль — «Чрева Парижа», куда ходила вместе с кухарёнком за свежей провизией. Тяжело дыша, она опустилась на грубый деревянный стул у стола, развязала тесемки чепца и вытерла разрумянившееся лицо.

— Ох, барыня... — выдохнула она, глядя, как ловко я шинкую зелень. — Ну где это видано, чтобы графиня с ножом у печи стояла! Если бы ваши вчерашние гости-генералы увидели, в обморок бы попадали!

— Генералам полезно иногда падать в обморок, Прасковья, — усмехнулась я, не отрываясь от работы. — Освежает кровь. Рассказывай лучше, чем сегодня дышит рынок. Ты же знаешь, там новости правдивее, чем в правительственном вестнике.

Прасковья хитро прищурилась. Став моей экономкой, она быстро освоилась в Париже, прекрасно понимала французский язык простолюдинов и обожала собирать городские слухи.

— Ох, Анна Николаевна, гудит рынок, как растревоженный улей! — она подалась вперед, понизив голос, словно боясь, что агенты Фуше прячутся даже в мешках с мукой. — Сплетен столько, что в корзину не влезут.

Она начала загибать пальцы, с удовольствием выкладывая свои трофеи:

Новость первая — дворцовая. Торговки зеленью, что поставляют укроп на императорскую кухню, клянутся здоровьем своих детей, что во дворце скандал на скандале. Говорят, Бонапарт кричит на своих братьев так, что стекла дрожат. А Императрица Жозефина всё чаще выходит к завтраку с заплаканными глазами. Бабы ее жалеют, говорят — добрая она женщина, только вот Бог ребеночка не дает, а корсиканская родня Императора ее со свету сживает.