Книга Хазарский меч, страница 126 – Елизавета Дворецкая

Обычно в этом месте она отворачивалась от огня, куда смотрела, и находила взглядом своего единственного сына, Сверкера. Он получил имя деда по матери – Сверкер в языке днепровских русов то же самое, что Свартгейр у норвежцев. Но сейчас его место было пусто.

Оно пустовало уже третью зиму, но в эти длинные темные вечера мысли матери обращались к нему чаще, чем в иное время. Третью зиму Сверкер жил в лесу, у вилькаев^[44], куда отсылался каждый отрок смолянских кривичей, когда ему исполнялось двенадцать лет. Это был очень старый обычай, который кривичи переняли у голяди – более давних, чем они сами, обитателей этих мест. Русы, уже около ста лет жившие в этих местах, в свой черед переняли его у кривичей-смолян, вернее, имели договор, по которому их отроки имели право вступать в братство вилькаев наравне со смолянами из числа кривичей и голяди. Разговорным языком тем и другим служил славянский с небольшой примесью голядских слов – как и само слово «вилькай», что значит «волки», – и общались они без труда.

Когда Улав конунг и его жена Рагнвёр приехали в Сюрнес, их сыну был всего год от роду. Подрастая, Сверкер одновременно учился говорить по-славянски и по-варяжски, так что знал оба языка одинаково хорошо. В дружине Улава, с которой тот охранял важнейшую часть торгового пути с северных рек на южные, было полсотни русов, частью родившихся здесь, частью, как и их вождь, приехавших из-за Варяжского моря, и их сыновья несколько зим проводили в лесу с вилькаями. Сама госпожа Рагнвёр – Рагнора, как ее называли по-славянски – охотно отпустила единственного сына в лес, и никто не знал, позволяет ли она своему сердцу болеть от тревоги. Ведь братство вилькаев сохранится на всю жизнь – в будущем, когда Сверкер сам станет вождем русской дружины Сюрнеса, нынешние побратимы сделаются старейшинами многочисленных родов, отцами сыновей, которых охотно отдадут ему в службу или в ополчение, когда он призовет к ратному стягу.

Сейчас настало как раз такое время. Улава конунга – своя дружина называла его конунгом, на что ему давало право его происхождение из королевского рода Уппсалы и начальство над дружиной, хотя правил в земле смолян не он, а князь Ведомил – не было дома этим зимним вечером. Он объезжал окрестные волости на верхнем Днепре, занятый сбором войска.

Весть о беде прислал малый князь Борослав, сидевший на реке Угре. Угряне считались отдельным родом, но близким к кривичам, и уже давно платили дань смолянским князьям – с тех самых пор как на верхнюю Оку пришли вятичи и возникла опасность попасть во власть хазар. Гонец от него передал, что вскоре после Карачуна, едва погасли священные Велесовы огни, с юго-востока явилась неведомая рать и стала разорять угрянские «кости»^[45]. Жители, бежавшие под защиту Борослава, говорили, что налетал на них конный отряд! У вятичей, их восточных соседей, конницы не водилось, однако замечали у этих конных остроконечные шапки, длинные однолезвийные мечи, словом, это были какие-то «хазары». И появлялись они сразу в нескольких местах, а это могло означать, что в набег отправилось изрядное войско. Борослав передал, что собирает своих ратников и будет ждать врага перед Ратиславлем, своим родовым гнездом.

В тех местах, где к владениям кривичей примыкали земли вятичей, порой делались взаимные набеги. Смолянские вилькаи чуть не каждую зиму хаживали на Оку и ее притоки, если повезет – привозили добычу, жито и скот. Но конницы, войска кочевых народов, здесь не видали давным-давно. Прийти она могла только из-за тридевяти земель – от буртасов, болгар, самих хазар.