Книга Благовест, страница 87 – Алиса Клима

Пруст слушал самоанализ Ларионова с лаской в глазах. Он изумлялся, как человек с такой тонкой душевной организацией вообще все еще был цел в зубодробительной системе НКВД.

— Для меня, – задумчиво начал доктор Пруст, – ужас времени выражается прежде всего в личной драме. Нет, это не о неразделенной любви, расставании или одиночестве – такое в любые времена происходит. Это о невозможности отдельно взятого человека раскрыть в полной (или хоть какой-нибудь) мере лучшие свои качества. Какое огромное количество людей не сможет реализовать человеческие и профессиональные таланты. Вот где драма… Вы, Григорий Александрович, разве не оттого более всего страдаете?

Ларионов развернулся к Прусту и вяло пожал плечами.

— Вам кажется, что наибольшие муки причиняет невозможность реализовать отношения с возлюбленной. Но люди редко пьют или совершают самоубийства от неразделенной любви. На самом деле, пьют и лишают себя жизни в основном люди, у которых нет смыслов, которые не могут дать миру того, что в достатке несут в себе. Я мог своими научными исследованиями принести пользу миллионам. Но лечу от примитивных недугов, которые излечил бы любой фельдшер, сотни.

— Однако вы не погрязли в пьянстве и унынии, – заметил Ларионов. – Вы не напиваетесь до чертиков в проклятом Сухом овраге и не покупаете веревку с мылом…

— Абсолютно верно! – засмеялся Пруст. – Я понял, что надо уметь черпать радость в малом. В ожидании большого может скудно пройти вся жизнь. А оно так и не наступит. А если и наступит, что потом? Человек должен научиться жить в ладу с собой ежечасно. Секрет довольства в том, чтобы принять свое место там, где ты есть; тех людей, что ниспосланы. Служение приносит радость тогда, когда ты веришь в мудрость данности. И потом, должен признать, я не столь оголен перед жизнью, как вы. Врачи редко бывают хрупкими натурами. А врачи-немцы – тем паче…

— Это я-то хрупкая натура? – ухмыльнулся Ларионов. – Много ли вы видели сотрудников НКВД, уступающих сантиментам?

— Ни единого!– снова засмеялся Пруст, памятуя Маяковского с его «если бы выставить в музее плачущего большевика…»^[39]. – Вы – первый. Но это лишь подтверждает правило: мучения постигают человека, когда тот не на своем месте. Я – на своем. Я принял его как свое и нашел благость в данности. И стало быть, с чего мучиться?

— А где мое место? Я задаю себе этот вопрос всю жизнь. И всю жизнь я наблюдаю, как мою судьбу решают за меня. Никчемность и малодушие. И куда мне податься из конторы? Землю пахать?

— Так ведь в том и драма! – улыбнулся Пруст. – Мы ведь говорили про причину ваших страданий. А почему бы и нет? Землю пахать – доброе и нужное дело. В вас есть хозяйская жилка. Я, конечно, понимаю, что уйти из органов еще сложнее, чем туда попасть. Но все же выбор совершаете вы. И в какой-то момент, возможно, не сможете больше мириться с чужим выбором. Возьмете собственную жизнь в собственные руки. И неважно, сколько вам будет лет – сорок, пятьдесят… Вы ощутите свободу, о которой тайно мечтаете. Ничто не может сравниться со свободой – даже близость с любимой женщиной. Ради этой смутной и в чем-то несбыточной мечты создаются и сокрушаются целые цивилизации…

Ларионов начинал понимать в общих чертах, что хотел донести Пруст. Не прожито еще было это осознание: виднелись только очертания какого-то отдаленного времени – времени, когда какой-то выбор однажды сделает он сам. Но что это за туманное время? Ведь выбор делался им ежеминутно в каждом мгновении жизни.