Книга Благовест, страница 54 – Алиса Клима

— А то и пасьянс ему раскидаю, – усмехнулась Вера на пути в спальню. – Меня мама научила.

— Боюсь, наш с ним пасьянс уже давно раскидан, – с немного грустной усмешкой заметил Ларионов.

Вера скрылась за дверью спальни.

Он столько раз мечтал об этом – увидеть ее в своей спальне. Теперь она была там и играла в карты с комиссаром НКВД, его боевым товарищем полковником Тумановым, а он бродил по дому. Клавка спала на диване, и Ларионову некуда было деться.

Он вышел на крыльцо и вдохнул холодный ночной воздух. Зима постучалась в двери внезапно, неминуемо и уверенно – как всегда в этих краях.

Ларионов отметил, что ничего не осталось от его прежней жизни, кроме самого лагпункта. Год перевернул все – и его тоже. Или он вернулся на уготованную судьбой дорогу?

Несмотря на все перипетии последних дней, он чувствовал счастье. Впервые за этот год он почему-то был наполнен радостью без подмеса еще каких-либо эмоций. Странным образом довольство это происходило оттого, что прошел день – никто не пострадал, все были целы и рядом. А он все еще дышал и наблюдал эту жизнь.

Ларионов немного удивился, но и успокоился от мысли, что радость оказалась более достижимым состоянием, чем представлялось когда-либо в прошлом. Она происходила от благодарности за пройденный день и все, что в нем произошло благостного, отметая в сторону воспоминания о пережитых тревогах.

Он оглядел плац и пошел на вахту к Кузьмичу.

Ларионов проспал несколько часов у Кузьмича в сторожке. Ранним утром после развода вернулся в дом.

Клавка все еще почивала на диване. Она, как и все в доме, разумеется, не проснулась к разводу. Но этого от них сегодня и не ожидалось. Ларионов поколебался, но потом все же осмелился приоткрыть дверь в свою спальню. На тахте у стены спал в одежде Туманов, и почти под боком у него, под одеялом и тоже в одежде – Вера.

Он прикрыл дверь и вышел в кухню. Федосья лихо месила тесто.

— Слава богу, батенька, храни вас Господь, – пробубнила она как молитву. – Девка-то настрадалась опять. Спит, поди?

Ларионов хотел обнять Федосью, как мать, но только кивнул.

— Спит с Тумановым, – засмеялся он тихо. – Вчера обкатала его в дурачка, похоже.

— Это как же? Срам какой! – прошептала Федосья. – В одной кровати спят?

— А как же еще? – подмигнул Ларионов. – Он старый, она маленькая. Намаялись да спеклись.

Федосья добродушно затряслась и осмелела.

— Вот и нечего ей из спальни выходить, – буркнула она. – Там ей и место. И давно!

Ларионов сразу нахмурился:

— Ты делай свое дело! Нечего тут советы непрошеные раздавать.

Ближе к полудню народ зашевелился. Ангелина быстро испарилась в сенях, как тень проскользнув позади Ларионова, увлеченного привезенной Тумановым газетой.

Он слышал, как Ангелина кралась за спиной, чтобы незаметно улизнуть в барак, но не обернулся: ему было не по себе от ее присутствия в доме. Она напоминала ему и Анисью, и прежнее до встречи с Верой существование, в котором и тогда, и тем более теперь он находил мало радости. Только гнетущую неизбежность.

Перед приходом обоза с Верой он вел на зоне уже тот развратный образ жизни, где не было места ни осмыслению, ни размышлениям, а только пьянству, забытью и половым утехам, порой лишенным даже действительного удовольствия из-за пресыщения, безразличия к партнершам и жизни в целом. Из-за разочарования и усталости от гнусности быта в лагпункте, когда половая близость случалась от безысходности, а не от возобновляющегося непреодолимого желания. Любви не было ни в чем вовсе. Ничто не побуждало к этим утехам, кроме потребности высвободить напряжение. Не возникало даже на мгновение хотя бы признака страсти. В какой-то момент и похоти не осталось – только выученное знание, что разрядка с женщиной неминуемо снизит на какое-то время общее ожесточение от зловещей атмосферы ИТЛ.