Книга Благовест, страница 114 – Алиса Клима

— С тебя и начнем, – усмехнулся Ларионов.

— Не, мне нельзя! Я – менингитчик.

Члены комитета засмеялись.

— Ты – симулянт и трепло, – заметил Ларионов.

— Впрочем, как вы желаете, Григорий Александрович, – вдруг сказала Вера. – Но ведь каждая минута дорога…

Ларионов вскинул на нее взгляд.

— А что такое? – вкрадчиво спросил он. – Мне что-то снова неизвестно?

Вера замялась.

— Это, конечно, предрассудки, – вмешалась Инесса Павловна, – и это, конечно, лирика, но люди не хотят делать праздник в декабре, потому что еще свежи в памяти события прошлого года. Был страшный пожар… Погибла Анисья Фролова…

Ларионов сник и с горечью осмелился взглянуть на Веру.

— Гражданин начальник, – заговорщически снова встряла Клавка, и Вера была рада, что Клавка оказалась рядом: та всегда умела разрядить обстановку. – В этот раз пожара не будет – обойдемся потопом!

Федосья слегка пихнула Клавку под зад ногой.

— А что?

Ларионов поджал губы и оглядывал всех.

— Давайте так, – вздохнул он. – Если дезинфекция закончится к первому ноября, я разрешу провести представление седьмого числа.

— Не успеем, – бубнила Федосья.

— Тогда на декабрь перенесем, – заключил он. – Вы так жмете сроки, словно собрались куда-то. Или, Клавдия, у тебя еще где-то гастроли?

Заключенные засмеялись. Ларионов наблюдал за Верой. Та пребывала в своем мире. Он видел, что она измотана. Она словно действительно готовилась к чему-то, что-то чувствовала. Ларионов давно заметил, что Вера всегда замыкалась в себе перед каким-то новым внутренним рывком, как будто проводила дни в молитвах. И эта стрижка… Почему она решилась? Ничего вроде бы странного в том и не было – в лагере появились вши, и казалось естественным остричь волосы для облегчения борьбы с инфекцией. Но Ларионову повсюду мерещились какие-то знаки.

Как и Вера, он пророчил впереди лишь разлуку и отчаяние. Представлял, как Вера испаряется из его жизни по воле судьбы или по его собственной неосознанной воле; как окончательно рушится все самое желанное в его жизни и животворящее в нем; как тьма впереди представляется яснее, чем что-либо еще в вечной зыбкости бытия.

И не просто это представлял, а точно знал, как оно будет. Однажды он уже проживал подобное. Помнил клетками тела ломку и затухание внутреннего свечения и душевных сил, когда от года к году, чем дальше ото дня, когда он в последний раз видел Веру, ему становилось все сиротливее. Твердил бесконечно, что в нем говорят безволие и слабость. Что целостные и достойные мужчины способны на отречение от болезненных привязанностей. Измотал себя всеми земными пороками: пил, лез бездумно под пули, пускался в самоволие, вел беспорядочную половую жизнь, женился, старался найти смысл в деятельности, чтобы выхолостить из себя память о своих чувствах… Но каждый из этих порочных путей лишь растил в нем еще большую жадную потребность в этих чувствах, о которых боялся признаться себе и которые упорно подавлял и вытравлял. И все эти усилия и мучения привели лишь к тому, что не успел он встретиться взглядом с Верой на плацу, как потерял голову.

Ларионов знал – не предполагал, а именно знал, – что это расставание станет катастрофой для него. Катастрофой, которая разрушит его теперь уже до последнего атома.

Вера вздрогнула от прикосновения Инессы Павловны: