Книга Благовест, страница 117 – Алиса Клима

Но как только Ларионов немного остыл, он с еще большей страстностью принялся думать над отчаянными словами Веры. Вдруг увидел, что она тоже долго и терпеливо запирала боль в собственный чулан. Ведь она была права: он мчал вперед, делая вид, что ничего не случилось в прошлом и что все новое неизбежно замещало все прежнее.

Но это старое неминуемо, как преграда, вырастало на пути, не позволяя ему прорваться к самому желанному: к ее принятию, к ее любви, к соединению собственных ресурсов тела, разума и духа.

Оттого между ними упорно возникало ощущение дистанции. Как бы близко они ни подходили друг к другу, всегда что-то откатывало их обратно, в состояние какого-то противостояния и запретов. С ее стороны – в виде претензий, горечи и отчуждения, а с его – в виде страха быть отвергнутым и изгнанным.

Будто Вера говорила: «Ваши доказательства чувств никогда не будут достаточными для меня! Они – все не то! Чем вы на самом деле достойны быть моим мужчиной?»

И будто он ей отвечал: «Хорошо, тогда я продолжу искать и предъявлять доказательства, хоть достойным стать все равно не смогу».

Но почему?! А потому что не там искал! Не там и не то. А то – всегда было на виду. То было всегда известно и никуда не девалось. То было всегда положено, как печать на сердце…^[51]

Ларионов вдруг ясно увидел все движущие силы их отношений. Все причинно-следственные связи вытянулись в цепь; все разрозненные события, фразы, диалоги сложились в однородную и последовательную историю; все несвязанное, противоречивое и нелогичное вдруг разложилось в нужные ячейки.

Он прошелся по комнате и постоял у окна, а затем усмехнулся.

— Какой же я все-таки идиот, – вдруг произнес он, словно очнувшись от длительного гипнотического сна. – Как я мог быть таким слепым и глухим? Какой же я дурак…

Вера шла к баням и плакала. Плакала от удушающего отчаяния и разочарования. Он никогда не поймет ее! Он поглощен этой действительностью с таким неистовством, что оно застилает ему глаза. И эти шоры прочны, как прутья егозы по периметру зоны. Бесполезно мучиться, кричать и упрекать его. Ларионов никогда не сойдет со сцены в зрительный зал, чтобы увидеть представление со стороны. Он слишком вовлечен в само проигрывание сцены.

Но и она! Как она могла быть такой неблагодарной и эгоистичной? Ларионов ведь искренне заботился о ней. Так зачем же она мучила его упреками? Нет, было все тщетно и поздно. Надо незамедлительно прекратить терзать его непонятными ему призывами осмотреться. Он вечно подавлен проблемами с Москвой, зоной, буслаевщиной урок.

И теперь еще она… Какое ребячество тянуть его за рукав в момент, когда он держит заряженную винтовку. Может, и не считал Ларионов вовсе ее малахольной и избалованной девчонкой, а просто не было сил сосредоточиться на том, что сию минуту не угрожало ей и другим.

Остыв, теперь Вера думала, что мешала Ларионову делать его сложное мужское дело в командовании лагпунктом. Отвлекала на то, что он считал второстепенным и пока недостаточно опасным. Зачем все эти мучения им обоим? Нет – решено! Немедленно надо прекратить вовлекать Ларионова в ее чаяния.

Да и в чем его винить? Перед Богом, Вера была уверена, он с лихвой искупил любую свою вину. Она ведь знала, каким рискам Ларионов подвергал себя во имя сохранения ее жизни и жизни всех несчастных в этом концлагере. Наверняка в его глазах ее эмоциональные выбросы выглядели навязчивыми амбициями. Или, во всяком случае, чудной блажью.